Я помню тот вечер, словно все случилось вчера. Последний вечер, когда мы были настоящей семьей. Папа готовил ужин на кухне, я читала ему вслух «Муму» Тургенева. Сало аппетитно шкворчало в сковороде, источая дивный аромат. Это папино любимое блюдо. Картошечка, жаренная на сале до золотистой корочки. Такое незамысловатое кушанье, но вкуснее, чем у папы, я никогда не пробовала. У каждого свой вкус детства. Этакое рецепторное воспоминание, возвращающее нас в прошлое. Так вот мне до сих пор кажется, когда я ем жареную картошку, что я переношусь именно в тот день. 21 мая 1984 года. Пятница. Вечер. На улице горлопанят дети, мои друзья и товарищи. Но я ничуть не завидую им, потому что мне приятно сидеть здесь с папой на кухне и читать ему вслух. Вытопившееся сало вдруг сильно брызнуло и испачкало белую занавеску на окне.
– Вот ведь невезение, – устало вздохнул отец. – Надо будет снять и постирать, а то ведь мать только чистые повесила.
Приготовив ужин, он отставил сковороду в сторонку, пододвинул табуретку к окну и стал снимать занавески, покрякивая от напряжения в руках и во всем теле. Отец был невысокого роста, и ему приходилось вытягиваться в струну, чтобы дотянуться до гардины. Затерев жирные пятна хозяйственным мылом, он засунул занавеску в стиральную машину – «Малютку». Сейчас, конечно, это чудо техники язык бы не повернулся назвать стиральной машиной. А в моем детстве «Малютка» почти в каждом доме являлась незаменимой помощницей в хозяйстве. Но имелся у этой модели существенный недостаток – она рвала вещи при стирке, если их неаккуратно уложить в бак. Вот и занавеске не повезло. Ее изрядно потрепало.
– Ремонту не подлежит, – тоскливо констатировал факт папа, вынимая штору из машинки. – Жалко.
Мы обменялись с ним унылыми понимающими взглядами. Вот уж мама разозлится! Казалось бы, обыкновенная занавеска, кусок ткани, а кто мог предположить, что с нее все и начнется.
Мама пришла с работы уставшая и злая. Конец учебного года, работы невпроворот. Помыла руки, сели ужинать.
– Игорь, ну зачем ты опять открыл банку огурцов? Просила же не трогать! Там осталось всего ничего!
– Не ругайся. Очень захотелось нам с Лерочкой твоих соленых огурчиков. Ты же знаешь, как мы их любим. Да и потом скоро лето, новый урожай.
– Новый урожай… Когда он еще будет? Зла не хватает. Говори не говори, толку никакого. Попросила же по-человечески!
Я сидела за столом, понуро опустив голову. Ведь это я уговорила папу открыть эту проклятущую банку. Только скандал спровоцировала. Просто не понимаю, как можно есть картошку без огурчиков? Мама недовольно стучала вилкой по тарелке. Напряженная складка на лбу никак не разглаживалась. Я тихо вздохнула, отправляя очередную ложку картошки вприкуску с огурцом в рот. Аппетит испортился. Папу жалко.
– Игорь, дай соль. Вечно у тебя все несоленое.
Папа встал и, достав из шкафчика солонку, протянул маме. Она стала трясти солонку, но соль почти не сыпалась. Должно быть, дырочки забились. Мама трясла все нетерпеливее. И тут ее раздраженный взгляд остановился на окне.
– А где занавеска?
– Она испачкалась. Жир со сковородки стрельнул. Пришлось постирать ее, – ответил папа.
– Господи! Ну сколько раз можно говорить: закрывай сковороду крышкой, когда готовишь!
– Тогда картошка будет не жареная, а тушеная, – заметил папа. Тут, кстати, он абсолютно прав. Под крышкой – совсем невкусно.
– Зато чисто будет! Ты нажаришь тут вечно, а мне потом всю кухню отмывать. Вот теперь сам будешь гладить занавеску.
– Хм… – прочистил горло папа. Он боялся сказать ей правду о судьбе занавески. Я бы на его месте тоже боялась. Мама любила их. Сшила сама еще лет восемь назад и очень бережно к ним относилась. – Тут такое дело… Я поставил стирать занавеску, а когда вытащил из машинки, увидел, что она вся изорвалась.
Мне показалось, папа даже весь сжался, готовясь к реакции мамы.
– Ты что, в «Малютке» занавеску стирал? – мама вся позеленела от возмущения. – Нет… ну это же надо догадаться! Я их всю жизнь руками стираю, а он – в машинку! Игорь, скажи честно, ты совсем идиот?
И тут папино виноватое выражение лица резко изменилось, его словно всего перекосило, даже губы затряслись.
– Рита, ты переходишь все границы.
Для мамы это должно было послужить предупреждением. Ей стоило остановиться, но нет. Она даже не заметила, что вступила на опасную территорию.
– Я перехожу все границы? Да мне надоело нянькаться с тобой! Ты как второй ребенок.
– Подожди, – остановил ее папа. – Лерочка, сбегай в магазин. Купи хлеба.
– Так есть же еще, – сказала я, не понимая, что меня просто хотят спровадить.
– Там мало. Купи еще, – настоял папа, засовывая мне копейки в руку.
Я убежала в магазин, еще не понимая, насколько все серьезно. Папа редко перечил маме, сегодня я даже порадовалась, увидев в нем внутреннюю силу и решимость поставить маму на место. Но когда я возвращалась домой, не спеша обгрызая хрустящую корочку с буханки хлеба, навстречу мне из подъезда выскочил папа с чемоданом в руке. Я вся так и обомлела и, обливаясь слезами, бросилась к отцу.
