– Папа, папочка… Куда же ты? Не уходи, пожалуйста! Не оставляй меня! – рыдала я, хватая его за руки.
– Тише, тише, Лерочка. Не кричи. Соседи смотрят ведь, – у него в горле словно застрял комок, он сам готов был заплакать. – Пойми, так надо. Нельзя так больше жить. Нельзя.
– Забери меня с собой, – просила я.
– Куда же я тебя заберу? Я сам не знаю, куда иду. Не сейчас. Лучше тебе с мамой.
И он ушел. А я осталась стоять у подъезда с надкусанной буханкой хлеба в руках. Кроме бабульки-соседки, с любопытством выглядывающей из окна первого этажа, никто не заметил разыгравшейся трагедии. Конечно же, буквально на следующий день она растрепала эту свежеиспеченную новость всему дому, приукрасив ее и добавив острых подробностей на свое усмотрение. Но на тот момент я стояла совсем одна, глубоко переживая свое горе, а жизнь вокруг продолжалась. Дети резвились на улице, мамаши голосили из окон, призывая свои чада вернуться домой. Какой-то пьяница распевал песни гнусавым голоском. И тогда, в свои десять лет, я поняла, что твоя беда – только твоя, всем остальным на нее плевать. Даже когда об уходе папы из семьи заговорил весь двор, даже тогда им всем было плевать. Просто очередная сплетня, повод почесать языками.
Мама придерживалась мнения, что это ненадолго, просто каприз слабого человека. Но он больше не вернулся. С тех пор мама стала еще нетерпимее, категоричнее. Я думаю, она любила отца, но так никогда в этом и не призналась. Она не смогла простить его. То, что он сделал, стало для мамы актом высшего предательства. Отец не перестал общаться со мной, мы часто встречались, гуляли, ели мороженое и много разговаривали обо всем. Он был для меня тихой гаванью, человеком, который слушал и слышал меня. Мама же вызывала во мне чувства прямо противоположные. Рядом с ней я ощущала себя натянутой струной, стараясь контролировать свое поведение, слова, мысли и даже чувства. Мне всегда казалось, что я делаю что-то не так. Под ее испытующим взглядом я конфузилась, терялась, становилась неуклюжей, неловкой, как слон в посудной лавке. Делая или говоря что-либо, я оборачивалась на нее, ища молчаливого подтверждения, поощрения, но натыкалась только на взгляд, полный разочарования и внутреннего раздражения от неоправданных ожиданий. Если в редких случаях мне удавалось добиться одобрения и похвалы со стороны матери, то они были сухими и сдержанными, словно она все еще сомневалась в их заслуженности.
В тот знаменательный для меня день, когда я, окрыленная своим успехом, вернулась домой, мама сидела за своим рабочим столом, покрытым белой кружевной скатертью, заставленным со всех сторон книгами, и проверяла тетради. Она преподавала в школе русский язык и литературу для старшего звена. Заслышав мои шаги, она на секунду оторвалась от своего занятия и обратилась ко мне с коротким вопросом:
– Какие новости?
– Мамочка, я поступила! – радостно сообщила я.
Легкая тень удовлетворения коснулась ее лица, и, снова погружаясь в свою работу, мама заметила:
– Это лишь первый маленький шажочек к достижению твоей цели. Надеюсь, что ты осознаешь всю возложенную на тебя ответственность и сумеешь оправдать оказанное тебе доверие.
Первый порыв радости постепенно начал затухать во мне. Не привыкшая к хвалебным речам из уст матери, уж сегодня я рассчитывала на что-то большее. Мама часто говорила каким-то не человеческим, возвышенным языком. В свои речи она старалась вложить все нравоучения мира. И меня это раздражало. Хотелось обычного общения, простого диалога матери и дочери.
– Посмотри, какая замечательная работа! – снова обратилась ко мне мама, не отрывая головы от тетради. – Максим Скворцов не перестает меня удивлять. Сегодня я проверяю сочинения на тему «Духовные искания героев романа "Война и мир"», и только послушай… – Она зачитала мне отрывок из школьного сочинения своего ученика. – Какой слог! Какая манера излагать свои мысли! У этого мальчика огромный талант!
Убирая вещи в шкаф, я поймала себя на чувстве зависти, ведь сама я никогда не удостаивалась ее восхищения. В детском возрасте я пыталась писать стихи и небольшие рассказы, но, как выяснилось, талантом я не обладала, о чем мама тут же поспешила мне сообщить. Особой тяги к письму у меня никогда не было, но мне казалось, что если я очень постараюсь и сумею удивить маму, то, быть может, это заставит ее взглянуть на меня иначе, с гордостью. В одиннадцать лет я написала стихотворение, которое явно заинтересовало бы детского психолога.
