Со своего импровизированного наблюдательного пункта Кнут услышал перепалку, немецкие слова перемежались норвежскими. Он осторожно приблизился. Жена пекаря Карлсона спорила о чем-то с немецким патрулем неподалеку от аптеки. Карлсон — один из немногих откровенных сторонников Насьонал Самлинг. Он выпекал хлеб и для немецких солдат. Ничего, пусть его супруга полается со своими друзьями.
И вдруг Кнут увидел, что к этой группе направляется еще один норвежец. Он услышал, как тот начал в чем-то убеждать часовых по-немецки. Эрлинг Лунде. Что этот хирдовский шпик делает ночью на улице? Лунде своего добился, госпоже Карлсон позволили постучать в дверь аптеки. Патруль удалился. Кнут не спускал глаз с Лунде. Прежде, чем продолжить путь, хирдовец огляделся по сторонам. Почувствовав себя в безопасности, он быстро зашагал в сторону дома Арвида Лундегаарда.
Только Кнут хотел последовать за ним, как из-за угла появился другой патруль, и ему пришлось прошмыгнуть в темный подъезд ближайшего дома. Боже, до чего же медленно они переставляют ноги, как мучительно тянется время! Кнут весь дрожал от внутреннего напряжения. Едва патруль скрылся из виду, Кнут сломя голову бросился к башне брандмейстера Лундегаарда. Этот хирдовец, наверное, уже там! Кнут заставил себя тихонько подняться по лестнице башни: если Лунде заподозрит, что кто-то его выследил, он пристрелит этого человека безо всяких раздумий.
Перед дощатой перегородкой Кнут остановился, прислушался к голосам, доносившимся изнутри.
— Я с вами никуда не пойду, можете меня убить здесь, — твердо проговорила Сольвейг.
— Мы расстреляем вас только после того, как узнаем, откуда у вас эта премилая игрушка. А может, и не расстреляем — если вы нам поможете сгрести всю компанию. Но пойти со мной вам придется.
— Никогда! По своей воле я никогда и никуда с вами не пойду. Убейте — и тащите куда угодно! — ответила Сольвейг по-прежнему твердым голосом.
Лунде пришел в ярость.
— Я изобью тебя до смерти, дрянь ты этакая! — заорал он.
Кнут рванул дверь на себя. В тусклом свете висящей под самым потолком единственной лампочки увидел стоящего к нему спиной шпика. Тот мгновенно оглянулся, и Кнут дважды выстрелил почти в упор. Пистолет Лунде упал на пол, что-то в его горле заклокотало, и он рухнул. Сольвейг испуганно прижала ладони ко рту, только бы не закричать!
— Последнюю пулю каждый оставит для себя, — прошептал Кнут, вкладывая в руки Сольвейг свой пистолет и поднимая оружие убитого.
Тихо. С улицы в башню не доносится ни звука.
— Ты должна продолжать вызывать их по радио, хотя это уже теряет всякий смысл.
Сольвейг расширившимися от страха глазами смотрела на закрывшуюся за Кнутом дверь, потом перевела взгляд на труп предателя, из-под которого вытекала струйка крови. Ее всю передернуло. Отвернулась и, превозмогая неизвестный ей дотоле страх, снова взялась за ключ передатчика.
— «Куропатка», ответьте. «Куропатка», ответьте!
Но «Куропатка» не отвечала.
Десять милорговцев торопились обратно в Рьюкан. Все удалось как нельзя лучше. Они разложили костры, и точно в назначенное время появились два тяжелых транспортных планера, которые уверенно пошли на посадку. Тем самым задачу свою милорговцы выполнили. Далее приказ гласил: немедленно возвращаться в город.
Они были почти у цели, когда едва не столкнулись с отрядом Дюррхаммера. Времени на размышления не оставалось. Один из них, самый быстроногий, побежал предупредить британцев, остальные же свернули с дороги и один за другим вскарабкались на скалу, отстоявшую от дороги метров на сто — сто пятьдесят.
Командир английской спецгруппы велел уходить обоим норвежцам-проводникам и милорговцу, принесшему тревожную новость. Он и его люди быстро подготовились к тяжелому, может быть последнему, марш-броску. У трех невооруженных норвежцев оставалось по крайней мере хоть какая-то надежда выйти к своим…
Англичане стали отходить на восток. Если что и может их спасти, то это переход через шведскую границу. Но на дороге, ведущей в Тинн, они попали под перекрестный кинжальный огонь выступившей из Тинна полуроты, которая перекрыла дорогу. Под пулеметным огнем в первую же минуту погибли двадцать шесть десантников. Восемь сдались в плен, рассчитывая на законы военного времени: они солдаты, в военной форме своей страны, это гарантирует им почетный плен… Когда рота Дюррхаммера соединилась с группой из Тинна, командиры совещались недолго. И восемь пленных были расстреляны, не представ даже перед военным судом.
Город спал неспокойным, тревожным сном — так обычно спят люди возбужденные или страждущие. Лишь немногие знали о происшедшей трагедии, оставившей навеки свой кровавый след на белоснежном снегу Видды. Милорговцы не знали куда себя девать от ощущения жгучего стыда и беспомощности. Для них все обошлось, смерть пролетела совсем рядом. Не ее близость страшна — все их усилия оказались тщетными, и кровь союзников была пролита напрасно.
