Грандиозная игра полностью

– Я понял, что ты задумала, Эйвери, – сказал Грэйсон наследнице. Ее имя прозвучало так, словно он уже десять тысяч раз ее вот так звал. Лира снова вспомнила тот поцелуй, а потом совет, который ей дала наследница на самом старте: жить.

– Эйвери? Джейми? – позвал Грэйсон.

Ответа не было. Они отключились. А через секунду Грэйсон уже потянулся к скетчбуку и угольку. Покосился на Одетту.

Та фыркнула.

– Не меня, ее.

– Нам с вами предстоит разговор, очень обстоятельный, – пообещал ей Грэйсон.

Потом его серебристые глаза задержались на Лире. Он не сразу приступил к рисунку. Почему-то от скрипа его уголька по листу бумаги у Лиры перехватывало дыхание. Всякий раз, когда он опускал глаза на рисунок, ей становилось чуточку легче.

Когда он поднимал взгляд, Лира словно бы чувствовала осязаемое прикосновение. «Выжжено на коже». Она задумалась о танце, побеге, попытке изображать, что всё в порядке, и отказаться от притворства, об ошибках.

Грэйсон сжал уголек в кулаке, подошел к сканеру, положил на него свой рисунок. Аппарат сканировал работу и пискнул.

– Один готов, – с легкой хрипотцой в голосе сообщил Грэйсон. – Осталось два.

Одетта вскинула бровь, глядя на Лиру.

– Твоя очередь.

Грэйсон вырвал свой рисунок из скетчбука, сложил вчетверо и убрал в карман пиджака. Отдал блокнот Лире. Потом раскрыл ладонь, на которой лежал уголек.

Пока Лира его брала, в мыслях было только одно: даже под страхом смертной казни она ни за что не станет рисовать Грэйсона Хоторна. К счастью, если бы вдруг она захотела его изобразить, Одетте пришлось бы рисовать саму себя, что было бы странно, так что никто не стал возражать, когда Лира повернулась к пожилой женщине.

Одетта-юристка, Одетта-актриса, Одетта – хранительница стольких тайн.

Следуя указаниям Эйвери, Лира внимательно всмотрелась в свою «натурщицу». В чертах лица угадывалась та юная девушка из «Меняя короны». В глазах читалась мудрость человека, прожившего не одну жизнь, и боль.

Лира приступила к работе.

– А от чего вы умираете? – спросила она в лоб, но Одетта не дрогнула.

– Глиобластома. Ну хоть диагностировали рано.

– Неоперабельная? – подключился Грэйсон.

– Не факт, – она вскинула голову, – но я не горю желанием ложиться под нож доктора вдвое младше меня в надежде, что он покопается у меня в мозге и поможет урвать еще пару месяцев этой жизни.

– А может, год или два, – предположил Грэйсон.

– Всё равно это смертельно, – возразила она. – Да и что такое один-два года для меня? Я была замужем трижды – один раз развелась, дважды овдовела. Были и другие мужчины, и минимум ради трех из них я и в ад бы спуститься не побоялась. В случае с двоими примерно так и случилось.

Лира подняла глаза, но рисовать не перестала. Одетта ответила на ее взгляд.

– Любовь – странное, дикое создание, – проговорила она, – это дар, утешение и проклятие. Помните об этом. Оба. – Она покосилась на Грэйсона.

Оба промолчали. Воцарилась тишина. Лира закончила рисунок. После работы болело всё тело. Она отсканировала получившееся изображение. Не то чтобы вышло очень похоже – художница она так себе.

Но аппарат всё равно звякнул.

– Остался последний рисунок. – Лира перелистнула страницу и отдала скетчбук Одетте. Женщина взяла его и уголек и так уставилась на Лиру, будто у той на лбу было написано какое-то тайное послание. Наконец она повернулась к Грэйсону, которого и должна была изобразить.

Пока Одетта делала первые штрихи, Лира живо представляла, каково это – рисовать Грэйсона Хоторна: сплошные острые углы, если не считать губ.

К счастью, Одетта управилась меньше чем за минуту. Она протянула Лире скетчбук. Та взяла и опустила взгляд на рисунок, ожидая увидеть лицо Грэйсона.

Но Одетта изобразила не его. Стальной кулак стиснул сердце Лиры, выбил весь воздух из легких, когда она увидела, что женщина нарисовала лилию калла.

На дне коробки с головоломкой обнаружился шов, такой тонкий, что и не разглядишь невооруженным глазом. Джиджи положила ладонь на пластину и нажала. Тонкий деревянный диск приподнялся и отскочил в сторону.

Шаг первый сделан! А сколько всего этапов у этой головоломки? Их может быть пять, а может – все пятьдесят. Но пока надо сосредоточиться на втором шаге. Не на Брэди, не на Ноксе, не на ножах, шрамах, тайнах и «солнышке».

Шаг второй. Выяснилось, что ширина деревянного диска где-то сантиметр. Под ним открылась круглая выемка с двумя металлическими стрелками – покороче и подлиннее – в центре. Деревянная окаемка поделена на равные отрезки засечками – двенадцать отрезков. Над одной из засечек была начертана цифра «3».

Вытеснив из головы с десяток воспоминаний, Джиджи прикоснулась к краю металлических стрелок. Касание было невесомым, но стрелки всё равно поддались и сдвинулись, напомнив Джиджи о головоломке в коробке, которую она решила впервые в жизни с отцом.

– Это стрелки часов! – заключил Брэди, стоявший рядом с ней.

Джиджи тотчас вернулась в реальность.

– А что с этим делать? – недоумевал Нокс.

Она глубоко вдохнула.

– Ищем детали.