Они действительно обсуждали это уже тысячу раз, потому что Нин тысячу раз пыталась объяснить матери, как важно ей иметь такие же вещи, как у остальных (в классе ни у кого больше нет телефона этой китайской марки!), но Фея саспенса отказывалась её понять. Каждый раз она выходила из себя и начинала выкрикивать разные громкие слова: «консюмеризм», «стадное чувство»,
— Ладно, забей, — вздохнула девушка, усаживаясь за стол.
Титания сняла с плиты дымящую кастрюлю, поставила её на подставку в центре стола и стала раскладывать рагу по тарелкам.
— Окто планировал поужинать с нами, но передумал и поехал в аэропорт встречать Ориона и Роз-Эме.
Нин воткнула вилку в кусок мяса, такого мягкого, что оно само отделялось от кости. Мысленно она составляла список незнакомых имён: Окто, Орион, Роз-Эме.
— Это, я так понимаю, главные герои твоей истории?
— Да, зайчонок. Только на этот раз не я их придумала.
Титания сделала глоток вина, ещё один. От тарелки, стоявшей перед ней, валил пар. Она посмотрела в сторону окна.
— Немного не по себе от того, что так темно, — призналась Нин, проследив за её взглядом.
— Здесь всегда так, — отозвалась Титания. — Кажется, будто утро никогда не настанет. Но увидишь: новый день обязательно придёт.
Она поставила стакан.
— Историю, которую я расскажу, тоже придумала не я. Она произошла на самом деле и началась ещё в моём детстве.
— А, понятно! — хихикнула Нин. — В палеолите.
— Именно. До того как наступила эра компьютеров, смартфонов, mp3 и интернета. Можешь себе представить?
— Ну… вообще-то не очень. Кстати, ты случайно не догадалась взять с собой мою зарядку?
— Потом посмотрю, зайчонок. Я собиралась впопыхах, не знаю, что там. Но сеть здесь всё равно не ловит. Ничего? Сумеешь это пережить? Я могу продолжать?
Нин сидела с полным ртом рагу и пыталась прийти в себя: ни праздника, ни сети, а значит, совершенно не с кем поговорить.
Титания сосредоточенно смотрела в невидимую точку где-то над окном.
— Когда я впервые поднялась на эту забытую богом возвышенность, мне было четыре года. Ну, почти пять. В то время моя мать водила что-то вроде небольшого фургона, «панар» пятидесятых годов. Тебе это, конечно, ни о чём не говорит. Но если коротко, то машина была ещё древнее, чем наш драндулет.
— И ещё уродливее?
— Представь себе летающую тарелку небесно-голубого цвета с двумя иллюминаторами сзади, круглыми, как рыбьи глаза!
Нин подцепила несколько грибов и улыбнулась. Машина с глазами как у рыбы? Отлично. Вот подходящая карета для феи.
— В тот вечер, — продолжала Титания, — когда моя мать остановилась на заправочной станции, стрелка бензина уже зашла за красную полоску.
Фея саспенса закрыла глаза. Она представила себе во всех подробностях эту сцену из далёкого прошлого.
— И небо тоже было красным, — добавила она.
Я сидела, прислонившись лбом к одному из иллюминаторов, на заднем сиденье нашего «панара» и уже несколько часов молчала. Я высматривала первые признаки ночи. Боялась, что машина сломается и нам придётся опять спать на обочине. Меня пугал лес, из которого мы только что выехали. Но и облезлые холмы, показавшиеся впереди, мне тоже не нравились.
— Ну, — проговорила мать, выключая зажигание, — кто был прав?
Я отлепила лоб от стекла и увидела две колонки заправки, а чуть подальше — магазинчик с чудно́й закруглённой витриной.
— Ты, — признала я с облегчением.
— Очень важно, чтобы ты мне доверяла, Консолата. Иначе у нас ничего не получится.
Я повернулась к ней. В свои четыре года (почти пять) я уже понимала, какой моя мать была красивой, юной и одинокой. Слишком красивой, слишком юной и слишком одинокой, чтобы заботиться о таком количестве детей.
— Ты не голодна?
— Всё нормально, — соврала я.
После варёных яиц, которыми мы закусили в Сен-Бонне, у нас в желудках ничего не было. Яйца уже давно переварились. Хорошо, что малыши спят.
— Мне тоже нормально, — сказала мать. — Но я бы не отказалась от чего-нибудь вкусненького. Например, от супа из тапиоки. А ещё тартинок с тунцом-и-помидорами и перчёных сухариков!
У меня тут же слюнки потекли. Роз-Эме умела подобрать верные слова. Она знала их силу, их вкус. Жонглировала ими, как мячиками.
— Ух ты, смотри! Думаешь, вон тот месье не угостит нас?
Она распахнула дверь фургона и вытянула наружу ноги, длинные и стройные, как у фламинго. Из глубины «панара» я хорошо видела этого типа: он стоял у заправки, неподвижный, как манекен, и смотрел на мою мать. На нём был рабочий комбинезон, в левой руке — пластмассовая канистра, а над головой — нимб. То есть всего лишь закат, красное солнце, которое залило всё вокруг и подожгло витрину магазина у него за спиной.
Я перебралась через сиденья и тоже выпрыгнула из фургона. Мне совсем не хотелось, чтобы опять было как в сквоте и чтобы этот тип возомнил себе всякое про мою мать. Я думала, что моё присутствие хоть как-то защищает её от мужчин.
— Я уже закрываю, — сказал он.
— Мы на секунду, — ответила мать. — Наверное, вы наш ангел-хранитель.
Заправщик направился к ней, щурясь от яркого света заката.
