— Ну если взглянуть на это так, то действительно всё очень просто, — прокомментировала Роз-Эме с улыбкой.
— Ну конечно. Ты принадлежишь к угнетаемому классу. Ты же вынуждена бороться за выживание, правильно?
— И что же?
— А то, что ты должна голосовать за Арлетт Лагийе.
Роз-Эме снова взяла в руки морковку и ножик и спросила:
— Скажи-ка, Консолата, а ты случайно не влюбилась?
Я ошеломлённо разинула рот. Это просто чёрт знает что такое! Она будто читает мои мысли!
— Да нет же… Вот ещё, совсем нет, — залепетала я. — Какая ерунда, при чём тут вообще это!
Я не учла одного: Моншатель был хоть и городом, но таким маленьким, что новости в нём распространялись почти так же быстро, как в деревне. Особенно если ты, как Роз-Эме, целыми днями бегал с места на место, разнося резюме.
— Я слышала, некоторые учащиеся твоего лицея занимаются пропагандой, — объяснила она. — Я немного порасспросила, и, похоже, речь идёт в основном о некоем Патрике. Знаешь такого?
Я не могла вымолвить ни слова, и ладони у меня стали мокрые.
— Его отец — Люсьен Вивье-Лажель, — продолжала Роз-Эме. — Его здесь все знают. Ещё бы! Ведь он директор консервного завода, на него работает более пятисот человек!
— Правда?
— Видишь огромный особняк, вон там, рядом с церковью?
— Высоченный, с зелёными ставнями? — уточнила я. — Который все называют замком?
— Да, — подтвердила Роз-Эме. — Это их дом, родовое гнездо Вивье-Лажелей на протяжении поколений трёх, не меньше.
Я была ошеломлена.
— Похоже, отец и сын расходятся во взглядах на устройство общества, — продолжала Роз-Эме, набрасываясь с ножом на кабачки. — Представляю себе, какое веселье бывает у них за ужином, если твоему дружку вдруг вздумается спеть вслух «Интернационал».
— Он мне не дружок, — пробормотала я.
Роз-Эме внимательно посмотрела на меня. Она вдруг стала очень серьёзной.
— Найди себе другого возлюбленного, Консо. От этого тебе ничего, кроме страданий, не светит. Я знаю, что говорю.
Тон, которым она произнесла эту фразу, показался мне очень тяжёлым, полным недомолвок, которые я пока не в состоянии была расшифровать. Я почувствовала, что Роз-Эме больше ничего не объяснит. Она протянула мне нож.
— Дочисти, пожалуйста. Мне нужно сделать важный звонок. Как раз по поводу работы.
Она вытерла руки и вышла из кухни, а я осталась один на один с овощами. Всего несколько секунд назад я чувствовала себя сильной, взрослой и уверенной в своей правоте. А теперь вдруг оказалась слабой, маленькой и потерявшейся в этом сложном мире. Как может Патрик выступать против работодателей, если сам принадлежит к семье собственников? Как может он желать разрушить и уничтожить родного отца? У меня-то папы не было, и я никак не могла уместить такое в голове.
Когда Роз-Эме вернулась в кухню, я сидела, склонившись над кабачками, и шмыгала носом. Она обняла меня и сказала:
— Ну-ну, доченька, не горюй. На свете так много других мальчиков. Добрых, смешных, которые будут к тебе внимательны. Которые станут тебя уважать.
Я пожала плечами. Не нужны мне добрые и смешные! И их уважение тоже. Я хотела риска и приключений! Мне нужен лишь тот, кто притягивает как магнит, зовёт за собой на баррикады, — ради него я согласна умереть под руинами любовной страсти!
Мать погладила меня по щеке, произнесла ещё пару утешительных фраз, а потом вдруг сказала:
— А знаешь что? Я нашла работу!
Я подняла голову от кабачков.
— Правда?
Роз-Эме расплылась в счастливой улыбке. Важный телефонный звонок, который она только что сделала, принёс свои плоды. После почти шести месяцев объявлений и бесконечных собеседований она наконец нашла место. На следующий день ровно в восемь утра ей надлежало явиться к новому работодателю. Настроение моё, конечно, сразу улучшилось.
— И чем ты будешь заниматься? — спросила я, утирая слёзы. — Где будешь работать?
— Угадай, — сказала Роз-Эме.
Титания Карельман выдержала паузу, достойную лучших романов, и развела руками. Она явно ждала какого-то отклика от аудитории, прежде чем продолжать. Нин нахмурила брови:
— Только не говори, что…
— Именно!
— Нет. Я тебе не верю.
— И тем не менее это правда! — воскликнула Титания, довольная произведённым эффектом. — Клянусь тебе: на следующий день, ровно в восемь, Роз-Эме явилась на консервный завод Вивье-Лажеля, чтобы приступить к работе в отделе кадров.
— Офигеть!
— Вот именно! Отныне нашу маленькую семью кормил тот, кого мой донжуан называл заклятым врагом. Интересный поворот, правда?
— И что же ты стала делать?
Титания снова развела руками.
— Ничего, зайчонок. А что я могла поделать? Я продолжала любить Патрика Вивье-Лажеля, страстно и тайно. Мне было шестнадцать лет! Я тогда считала важным только одно: верить во что-то сильное и новое! Во что-то прекрасное!
— Во что-то типа любви?
— Да, в любовь, конечно, тоже. А ещё — в справедливость, в устройство лучшей жизни на земле! Я нуждалась в идеале, понимаешь? И Патрик был для меня всем этим сразу.
