– Тихо! Тихо! Ты тут чёрта не поминай, здешняя братия их не любит… Послушай. Вот мы сейчас поговорили. Потом я отправлюсь домой, в свой 1934 год.
– Это неважно. Ведь встретился я с вами обоими в одну и ту же ходку! В одну и ту же!
– Но я же попаду домой?
Лавр кивнул.
– И буду помнить про нашу встречу?
– Будешь, будешь.
– А потом мы встретимся в Луцке?
– Это как кривая вывезет. Я там уже был. И ты тоже. Хотя… Как бы нам там вчетвером не собраться! Витовт и его гости с ума съедут.
– Для начала я с ума съеду. Что ты наделал! Мне тут ещё жить… не знаю, сколько. Лет десять. И что мне, все эти годы голову ломать про твои парадоксы?
К ним быстро бежал Егорка.
– Боярин! – закричал он. – В оружейном схроне, на дверях, петли сгнили давно! Они двери-то бревном подпёрли! Мы потянули, дверь упала, все петли выдрало. Настоятель ругается, говорит, мы враги рода христова. Карами небесными нам грозит!
– Ах, так! Ну, а ему кары мы и без небес организуем. Вручную…
Весной и летом их маленький отряд забирался далеко от Москвы. Возвращаясь из похода, бывало, и через месяц, Лавр писал Великому князю отчёты. Становилось ясно, что оборона княжества слабовата! Нужно усиливать.
Однажды Лавр размышлял о будущем князя Василия. Во тьме проведёт он жизнь свою. Казанцы, науськанные крымским ханом, устроят войну. Возьмут нашего доброго князя в плен, сдерут с Москвы громадный выкуп. А затем заполнят своими людьми все административные должности в земле московской… Прибьют полумесяцы под крестами церквей, фактически создав общую церковь. Выкинут из храмов скамейки, чтобы удобнее было совершать намаз…
В придачу доведётся Василию воевать с дядей, князем звенигородским, и его сыновьями. Они тоже пленят Василия, вынут его глазыньки. Вот и заживёт он во тьме. С трудами великими сумеет вернуть себе Москву. И лишь потом, в остатние дни свои, подготовит основу для побед правнука, Ивана Грозного. Такой должна быть история! Но он, боярин Лавр, не умеет работать спустя рукава боярского халата. Взялся крепости поднимать? – так ведь поднимет! Укрепит оборону, и прошлое страны – то есть, если мерить от этих дней, её будущее, станет иным. Князь Василий отобьёт набеги казанцев, укротит крымцов, и кузенам его не будет нужды восставать против него. Так Вася сохранит свои ясные очи, дольше проживёт, и улучшит международные позиции Москвы.
Эх! За такие подвиги в родном ХХ веке звезду Героя вешают на грудь! Но… Здесь – как ни печально, жить надо тихо-тихо, ничего не меняя. Не заслуживать наград ударным трудом. В общем, чтобы история не пошла наперекосяк, надо бежать из Москвы.
Что ему делать, Лавр сообразил во время остановки в Городце Мещерском. Когда идея влетела ему в голову, он даже зажмурился и чуть не упал с мостков, настолько она была яркой и необычной. Но почему нет?! Всего-то и надо, списаться с графом Дубовым, сиречь Стасом. В одиночку ему такого грандиозного плана не выполнить…
Смотрит Лавр, а он на комсомольском собрании! Кумачовые знамёна, портреты Ленина и Сталина. Леночка и Лина разносят по рядам братины с квасом. Тихо́нька раздаёт куски жареной курицы. Коля Сигал и группа физиков, выстроив из тел своих изящную пирамиду, салютуют по-пионерски. В президиуме – митрополит Фотий, император Сигизмунд и профессор исторического факультета Лурьё.
– Этого не может быть, потому что этого не может быть, – важно изрекает профессор.
– Отчего же, дорогой мой? – удивляется Сигизмунд.
Зина, сидя через два ряда от Лавра, загадочно кивает ему головой, на которую надет кокошник с висюльками в виде полумесяцев. За плечи её обнимает профсоюзник Вомарх.
По проходам зала бегут дети с букетами цветов, крича: «Папа, папа». Митрополит машет платочком, дети превращаются в белых лебедей, заполняют собою пять стругов и, курлыкая, уплывают в неведомую даль.
– Николиже не благословит церковь, истинной православной вере приверженная, такого непотребства! – воет Фотий, грозя пальцем демону с лицом прокурора Вышинского. – Занеже[79] на всей земле русской за души праведные токмо наша церковь представительствует пред престолом бозиим!
– Лепо! Лепо! – кричит Максим Григорьевич, одолживший Лавру сто рублей в Липецке, потом поворачивает к нему голову, шепчет: – Я по четвергам читаю динамику в Бауманке, – и в ту же секунду, превратившись в Лёню Ветрова, больно ударяет Лавра ногой в щиколотку:
– Боярин! С лавки упадёшь!
Лавр вздрогнул и открыл глаза. Он сидел в большом зале великокняжеского дворца в Троках; Сигизмунд здесь наличествовал, и Фотий нёс свою околесицу – а больше ничего из его сна: ни девиц, ни детей, ни кумачовых знамён – не было. Он потряс головой, вспоминая, что их с князем Василием и митрополитом князь литовский Витовт вызвал на очередную попытку своей коронации, и они уже две недели здесь, а коронации всё нет.
