— Яган!
Коган вздрогнул, выныривая из омута воспоминаний.
Разъяренный Симеон Годунов навис над ним, словно грозовая туча. Глаза, налитые кровью, сверкали молниями, всклокоченная борода мелко тряслась.
— Симеон Никитич… — пробормотал Коган, в недоумении переводя взгляд на высящихся за начальником Тайного приказа стрельцов с каменными физиономиями.
— Ты! — Симеон, казалось, захлебывался гневом. — Вы! Я вас, приблуд окаянных, от пыток избавил, добром и лаской окружил, к царским покоям допустил — и вот чем вы мне отплатили?! Змеиный клубок на груди пригрел!
— Что случилось? — Коган еще ничего не понимал, но сердце кольнуло страхом. — Где царевна?
— Царевна где?! Это ты мне скажи, лукавый знахарь! Где Ксения, и твой волхв, и конюх?!
Коган побледнел. Что могло пойти не так?
Симеон еще несколько секунд буравил его взглядом, потом покосился на испуганно уставившихся на него монахинь, на царя, лежавшего на кровати, и замерших рынд.
— Взять его! — бросил он своим спутникам. — Продолжим беседу в приказе.
Стрельцы шагнули к нему, подхватили под руки, заломили их за спину, и поволокли по коридорам.
Случайные слуги, попадавшиеся им на пути, робко жались к стенам, провожая их испуганными взглядами.
На улице, у дворцовых ворот царило оживление, повсюду сновали стрельцы в черных кафтанах; на площади между соборами выстроилось несколько отрядов стражников.
Знакомые двери, ведущие в Тайный приказ, распахнулись при появлении Симеона, и с глухим стуком захлопнулись за Коганом.
Они снова оказались в подвале, где когда-то (казалось, это было так давно) их впервые допрашивали.
Только сейчас на дыбе, вместо одноглазого, висел натужно хрипящий старик.
Двое заплечных дел мастеров, в кожаных фартуках, почтительно склонились перед Симеоном Никитичем.
Тот подошел к дыбе, и, прищурившись, ткнул указательным пальцем в старика.
— Этого снять! Пока в камеру — пусть в себя придет малость, а опосля еще потолкуем.
