Граница миров полностью

– Матерью, способной точно воспроизводить каждого встречного-поперечного, но не свои собственные создания. Это всё-таки довольно странно.

Маленькая-Очкастая-Дама подняла было руку к Мужчине-Женщине, который смотрел на нее с высоты своего огромного роста, но он растаял в воздухе и тотчас появился на другом краю ковра.

– Надеюсь, вы меня извините за то, что я не подпускаю вас к себе и к своей Книге, señora Дийё! Я очень дорожу своей личной памятью.

Крестный попытался встать на ноги, но это ему не удалось. Он всё еще улыбался уголком рта, хотя Виктория прекрасно видела, что он дрожит. Он взглянул на Маленькую-Очкастую-Даму с насмешливым интересом.

– Ну и что мы будем с этим делать, don Янус?

Мужчина-Женщина намотал на палец свой длинный витой ус.

– Ничего.

– Как это «ничего»?! – выдохнула Дама-с-Разными-Глазами, сжав в кулаке свой гаечный ключ.

– Ничего, – повторил Мужчина-Женщина. – Вы сейчас находитесь в мертвой зоне, мною созданной. Без моей санкции это место не сможет покинуть даже самый гениальный аркантерровец. В равной мере это относится и к вам, señora Дийё, сколь бы могущественны вы ни были. Я согласился принять участие в том, чтобы все мы – как это вы там выразились? – ах да, «показали ей, где раки зимуют». Считайте, что дело сделано. Вы доказывали мне, что мой ковчег причастен к вашим делам, но это случилось по вашей вине. Это вы, и никто иной, привели сюда сеньору Дийё. Стало быть, это вам надлежит составить ей здесь компанию и прекратить будоражить мир.

– Янус! Дай мне одного аркантерровца!

И Маленькая-Очкастая-Дама откинула назад свои темные волосы, которые сразу упали ей на спину до пояса.

– Дай мне хоть одного Эгильера!

Однажды Виктория слышала, как Мама говорила точно таким же тоном. У нее разорвалось ожерелье, и по гостиной рассыпалось великое множество бусинок. Они были такие блестящие! И такие аппетитные на вид, еще лучше, чем леденцы из бонбоньерки. Виктория заползла под кресло, чтобы их собрать, и потащила одну бусинку в рот, попробовать, какая она на вкус. И тогда Мама встала на колени так быстро, что у нее вздулось платье, протянула раскрытую ладонь, и Виктория увидела, что ее голубые глаза стали серыми, как грозовое небо. Она даже испугалась, а Мама сказала: «Дай ее мне».

Совсем как Маленькая-Очкастая-Дама в этот момент.

Мужчина-Женщина улыбнулся, и от этой улыбки его усы вздернулись кверху.

– Были времена, когда я непременно должен был вам повиноваться, señora Дийё. Вам стоило приказать, и все мои братья и сестры покорно уступали вам. Однако это время прошло. Оно исчерпало себя так же, как вы сами исчерпали себя.

Маленькая-Очкастая-Дама нахмурила брови:

– Ты ошибся, Янус, ошибся врагом. Вы все ошиблись врагом. Это не я разрушаю мир, это – Другой. И если вы сейчас не поможете мне найти и задержать его, потом будет слишком грозно… слишком поздно.

Мужчина-Женщина издал тяжкий вздох, от которого затрепетало его жабо.

– Века проходят, а песня всё та же. И мой ответ будет всё тем же: нет, я не позволю вам встретиться с моими подданными и завладеть их свойствами. Вы недостойны таланта, которым сами наделили меня. Будь это в ваших силах, вы бы давно уже обладали им. Не сочтите за грубость, señora Дийё, но Другой всегда существовал только в вашем буйном воображении. Надеюсь, оно вам пригодится, чтобы не скучать длинными вечерами в моей мертвой зоне.

С этими словами Мужчина-Женщина исчез, оставив большую пустоту на ковре, о который Балда уже начал точить когти. Виктория посмотрела на Даму-с-Разными-Глазами, которая посмотрела на Маленькую-Очкастую-Даму, которая посмотрела на Крестного.

– Виноват! – промолвил он, не вставая с ковра. – Признаю, что не заметил, как здесь появилась эта особа.

Офелии плохо спалось. Ее ночи проходили в смутных видениях, где старое время смешивалось с новым. Она всегда просыпалась внезапно, как от толчка, ослепленная мигающими лампами, охваченная каким-то непонятным страхом, словно над ней всё еще стоял старый уборщик, готовый напугать ее до смерти, чтобы держать подальше от тайн Евлалии Дийё. Ее терзали не только эти кошмары, но еще и мысли, вертевшиеся в голове, словно белье в барабане стиральной машины. Да и колченогая кровать совсем не способствовала душевному покою.

Сейчас Офелия была одержима Другим так сильно, как никогда ранее.

Он погубил тысячи людей, ни разу не выйдя из тени, но больше всего ее мучило то, чтó он убил в ней самой. Иметь или не иметь детей – это было решение, которое могли принять только они сами, она и Торн. А Другой навязал ей память, в которой она не нуждалась, и лишил самого главного выбора, на который имеет право взрослая женщина. Теперь Офелия даже не была уверена в собственных чувствах: родилось ли это горькое разочарование в ней самой, или же его испытала в своей собственной жизни Евлалия Дийё?