--Парень страдает тяжелейшей формой неврологического расстройства. Говоря простым языком, он неврастеник. А то, что он набросился на вас во время допроса, было ничто иное, как приступ неврастении. На самом деле он серьезно болен и нуждается в помощи психолога. Но раздвоения личности у него нет.
--Странно, - Садри поскреб подбородок. - Я был уверен, что он страдает именно этим.
--Мне очень жаль, - психоаналитик покачал головой, - но я не могу поставить ему подобный диагноз.
--Может, вам надо провести дополнительное обследование? - предположил федеральный агент.
--Я могу это сделать, но не думаю, что результат будет другим.
--Значит, по-вашему, он просто псих?
--Именно, - Хардинг кивнул. - Но, признаться, для меня загадка то, как ему до сих пор удалось сохранить здравость ума. Нервы у парня натянуты до предела, и скорей всего это продолжается уже долгое время.
--Не поймите меня превратно, - Садри облокотился на стол, - но как вам удалось это определить за столь короткую беседу? Я ведь наблюдал за вами. Он отвечал лишь "да" или "нет", а то и просто кивал головой.
--Я понимаю ваше недоверие, - произнес психоаналитик. - Но вы можете пригласить другого специалиста если не доверяете моему профессионализму. Но поверьте, он скажет вам то же самое. Мистер Садри, я уже долгое время наблюдаю больных с совершенно разными диагнозами. Было даже время, когда я работал в клинике для душевнобольных. И мне достаточно одного взгляда, чтобы определить, чем именно страдает пациент.
--Ну, хорошо, хорошо, - раздраженно проговорил Рино. - Пусть будет так. Но... ваше заключение загоняет меня в тупик!
Он встал и начал нервно прохаживаться по комнате.
--Если Голдфилд не страдает раздвоением личности, то тогда мне больше нечем объяснить его поведение! - воскликнул агент.
Немного успокоившись, он снова повернулся к врачу.
--Спасибо, доктор Хардинг, - уже спокойным тоном поблагодарил Садри. - Вы можете идти.
Психоаналитик встал и, откланявшись, вышел из его кабинета.
***
Снова оказавшись в камере, Гарри обвел тоскливым взглядом серые стены и запертую дверь. Еще никогда за всю свою жизнь он не чувствовал себя столь униженным и преданным. Весь мир вокруг, и так чужой и холодный, окрасился в самые мрачные краски, лишая Голдфилда последней надежды на собственное спасение. Еще никогда за последние годы его план возвращения, так долго и заботливо вынашиваемый им, не был столь близок к провалу. Рино Садри был вовсе не тем человеком, от которого можно было легко отделаться. И он не успокоится, пока не обнаружит всю систему Гарри и не уничтожит ее. А что потом? Потом будут долгие годы тюрьмы, полные отчаяния и боли. Голдфилд в ужасе представил, что может провести в этой камере лет тридцать, а то и больше, а после выхода на свободу ему наверняка будет запрещено приближаться к компьютерной технике.
Гарри опустился на нары и едва не зарыдал от обиды. Сколько же еще долгих мучительных лет придется ему пройти, чтобы приблизиться к осуществлению своего плана? Сколько еще душевных мук ему придется пережить? Голдфилд уронил голову на руки и закрыл глаза. От злости на собственную судьбу у него высохли слезы, и он не мог даже заплакать. "Ну, почему?! - беззвучно кричал он. - За что я так проклят?!"...
***
Париж. 1687 год.
--Немедленно впусти меня! - кричал маркиз де Шеврез. - И не смей лгать, будто его нет дома! Я знаю, что он там!
--Господин маркиз... месье... - дворецкий смущенно пытался образумить молодого дворянина. - Мой господин не желает никого видеть...
--А меня он увидит! - де Шеврез схватил беднягу за воротник. - И клянусь! Я не успокоюсь, пока он не ответит за все, что сделал!
С силой оттолкнув несчастного дворецкого в сторону, маркиз словно ураган ворвался в дом.
--Де Гурдон! - громко крикнул он и взбежал по лестнице на второй этаж. - Не вздумай прятаться от меня! Я все равно тебя найду!
Ввалившись в спальню хозяина поместья, де Шеврез остановился в метре от роскошной кровати.
--Что за манеры, Жильбер? - Бертран де Гурдон развел руками. - Тебя разве не учили, что врываться в чужой дом не культурно?
Он сидел на разобранной постели в распахнутой настежь шелковой рубашке и бриджах. Его длинные волосы темными локонами спадали ему на плечи, а в больших голубых глазах отражалась надменность.
--Ты даже не оставил мне возможности одеться, - Бертран поднялся, - и теперь я вынужден принимать тебя вот в таком виде....
--Помолчи и послушай! - перебил его маркиз. - Я все знаю. Я знаю, что ты провел ночь с Анжеликой. Ты соблазнил ее!
--Твоя жена хотела этого ничуть не меньше, чем я, - спокойно возразил де Гурдон, ступая босыми ногами по дорогому персидскому ковру.
--Если бы я только сомневался, что в тебе хватит лицемерия, чтобы обвинить во всем Анжелику, - проговорил де Шеврез.
--Ты мне не веришь? - Бертран кинул на него презрительный взгляд. - Тогда мне жаль тебя. Ты даже не подозреваешь, что представляет из себя женщина, на которой ты женился.
