Грас полностью

Это был большущий черно-белый, умело обрамленный рисунок, изображавший ангела со спины. Человека в строгом костюме, но на лопатках которого росли крылья. Композиция напоминала Эрнеста Пиньона-Эрнеста, еще более грубая, готическая. Издали было видно только это – ангел-бизнесмен. Но вблизи становилось заметно, что сами крылья состоят из множества птиц: каждое крыло было само по себе тучей других черных крыльев, дробящихся до бесконечности. Я только что прочитал о маминых «подручниках», и образ произвел на меня то же впечатление, что и дата моего рождения, украшающая собой могилу. Я уронил рамку на пол, стекло разбилось, большой лист рисовальной бумаги вывалился на пол, как полотнище обоев.

Друг, слышишь над нашими полями черный воронов полет?

На обороте рисунка была дата создания – 28 декабря, день смерти Грас, подпись Клер и номер ее телефона. Перестанем умирать. Вот что она написала – если только это не было названием рисунка.

Разумеется, я ей позвонил.

Это оказалось названием рисунка, но сам он был сделан для меня.

В Париже очень хорошая погода для апреля, очень жарко, как в августе. Климатическое отклонение. Я в шортах, на террасе кафе. Однако все машины выглядят катафалками.

Первого апреля утром мне позвонили. Увы, это была не шутка.

Уже несколько недель как в доме начались работы, которые затеяли новые владельцы, молодая пара с ребенком. Звонил Эдуар Франкане, которому коллеги поручили объявить новость, поскольку он был более-менее «другом» семьи.

В бетонном основании барной стойки рабочие обнаружили скелет. Скелет женщины лет девятнадцати-двадцати, завернутый в покрывало; он пролежал там несколько десятилетий.

Все эти годы, малыш, мы играли на чертовом трупе.

Франкане спросил, нет ли у меня соображений насчет того, кому могло принадлежать это тело. Последовало молчание, ледяное, настоящий паковый лед. Конечно, у меня было соображение. Больше, чем соображение – уверенность. Я хотел было солгать, но ради чего? Мама умерла, Тома, быть может, уже отправился в космос из своей далекой Италии, и если еще способен понимать, так ведь он никогда ничего и не желал, кроме правды. Что касалось Лиз, изгнанницы-кариоки[22], то ее записка позволяла думать, что я не скоро ее увижу. Я был должен это Кристине, ее семье, если она оставалась у нее где-нибудь. Я был должен это самому себе: я отказывался быть сообщником такой гнусности. Тем хуже для Брессонов. Тем хуже для героизма.

– Думаю, да. Думаю, это Кристина Рациевич.

– Кто это?

– Кристина Рациевич. Эта девушка работала у нас прислугой, когда я был маленьким. Мы всегда считали, что она уехала… Я не уверен, комиссар, но думаю, что это может быть она.

Молчание.

– А как вы думаете, когда она могла умереть?

Я набрал в легкие побольше воздуха:

– В тысяча девятьсот восемьдесят первом. Во вторник, пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого.

5+1=6. У меня кружилась голова, Кора.

– А ведь я помню эту малышку… Черт, я же тогда был вашим соседом!

– Да, знаю.

– Извините меня, Натан, но как вы можете быть до такой степени категоричным? Если не ошибаюсь, вам было тогда… года четыре-пять?

– После смерти матери мне достался ее дневник. Дневник, который она вела в том году.

– Он по-прежнему у вас? Дневник?

– Да.

– Он нам понадобится. Чтобы покончить с этим делом, понимаете?

– Разумеется. Я вам его отправлю, заказным. Так подойдет?

– Совершенно. Сегодня?

– Да, сегодня. Вот повешу трубку и займусь этим.

– Договорились. Спасибо, Натан.

– Смогу я потом его забрать?

– Не знаю. Посмотрим, что можно сделать.

Я повесил трубку, взял кожаный блокнот и вышел из квартиры.

Я в точности выполнил все, что обещал Эдуару, разве что сделал по дороге ксерокопию дневника, не будучи уверен, что снова его увижу. Как и Грас, я хочу сохранить в душе все, что случилось. Чтобы никогда не притворяться, будто ничего не произошло.

Вернувшись домой, я налил себе стаканчик для храбрости и позвонил мэтру Марсо. Рассказал ему всю историю и хотя ни о чем его не просил, он вздохнул:

– Хорошо. Я перешлю вам письмо вашей матери.

Почте тогда пришлось рассылать много призраков.

Сегодня утром многие газеты вышли под заголовком: Зловещая находка на вилле в Божоле. И всякий раз это была крошечная заметка среди великих катастроф мира – несколько халтурных строчек в память о польке, исчезнувшей тридцать лет назад.

Все мне кажется смутным, Кора… Слишком много мертвых вокруг меня, гораздо больше, чем я ожидал. Те, кого я знал – мои бабушка с дедушкой, ты. Те, о ком мне пришлось узнать, – Орельен, Кристина. В моей истории полным-полно скелетов в шкафу, в буквальном смысле – ведь мы жили рядом с трупом, спрятанным в стене. Как Грас смогла это вынести? Из-за какого душевного расстройства навязала нам такое? Мы ведь играли за этой барной стойкой, пили, ели! Мы жили над Кристиной – ты, я, Лиз, близнецы, и от одной этой мысли меня выворачивает.