– Они не поделили станка, Трубецкой! – выкрикнул он и, оторвав руку от пульта, ухватил меня за плечо. – Так всегда у бандитов! Какие бы высокие слова они ни говорили! Это критерий! – Он, спеша, клюнул из бутылки. – Когда два человека отстаивают высокие цели и цели эти различны… если цели действительно направлены к благу, эти люди всегда найдут компромисс. Желание не навредить – заставит! Если же они начинают резать друг друга, потому что каждый именно свою цель считает единственно высокой, – значит, цели их ложь, обман людей, а истинная цель, как у троглодитов: отнять чужую жратву и запихнуть себе в брюхо. – Он перевел дух. – Рашке решил, что получил идеальный испытательный стенд. Он так и не уразумел, что эти пылинки внизу – люди, что они мечтают и страдают, как мы. Хотел пробовать на целой планете то один препарат, то другой… Ступак решил, что получил племенную ферму для выращивания несгибаемых революционеров, в грош не ставящих ни жизнь врагов, ни жизнь друзей. Он был уверен, что, погибая там на баррикадах, они попрут сюда и уж тут дадут чертей эксплуататорам. Ну а дед… Он решил, что судьба кинула ему шанс стать королем мира. Нужно лишь устроить бойню. Нужно лишь, чтобы как можно больше людей там, – он ткнул в сторону котла и, потеряв равновесие, снова ухватился за мое плечо; нас обоих слегка качнуло, – умирали с тем же криком «Хайль Хаусхоффер!». Тогда они очнутся здесь с тем же криком. Чего проще – имея на контакте двойника за этим вот пультом! Еще в четырнадцатом году молодой генерал, получивший когда-то маленький ящичек в подарок от отца, прославился своими военными и политическими предсказаниями. Германия проиграла. Но Хаусхоффер уже прослыл великим магом. Он нашел и натаскал Гитлера. Он придумал ему свастику, кстати… А, вы же не знаете, что такое свастика…
– Буддийский символ, – осторожно сказал я. – Насколько мне известно, даже буддийские монастыри на картах обозначаются свастикой.
– Да, – задумчиво сказал Хаусхоффер. – Отец дурил их Тибетом, Шамбалой… Ведь он не мог сказать, откуда на самом деле получает информацию! Это казалось даже более удобным – до поры до времени подвергать превратностям политической игры пешку Адольфа, а самому держать все нити. Но опять не получилось. Информация была, а реальная власть ускользала…
Он наконец оторвался от моего плеча и, нетвердо крутанувшись на каблуках, повернулся лицом к котлу и вновь оперся на пульт. Он опьянел. Но я уже знал главное: он не бредил.
– И ведь не только информация, – пробубнил он, и тут я с ужасом и жалостью понял, что он до сих пор страдает из-за неудачи отца, а следовательно, и своей; и если бы у него были силы, если бы он знал как – он начал бы все сызнова. – И средства воздействия тоже были… ну, хотя бы зонды, при помощи которых следят за событиями там. Последнее время они стали их замечать, правда… они приписывают их, – он уныло хихикнул, – инопланетянам. У-фо! – непонятно выкрикнул он с полным триумфом. – А знаешь почему? – Он горестно замотал головой. – Не удалось – почему? Потому что средство Рашке подействовало слишком хорошо. Тебе даже не представить, русский, какие они там теперь ублюдки, как мелко и гнусно тянут все только на себя, на себя, на себя… Даже Гитлер не сумел их объединить по-настоящему, даже Сталин, все только и смотрели, где бы урвать… А, ты ведь не знаешь, что такое Сталин! – Он уже нетвердой рукой сунул в рот горлышко бутылки, но чуть промахнулся, и струйка коньяка потекла у него по подбородку. – Русский офицер! – с пафосом крикнул он и захохотал. А потом, запрокинув болтающуюся голову, снова отхлебнул, на этот раз более удачно. Вытер губы рукавом свитера.
– И поэтому я теперь только шалю, – сказал он, ухмыльнувшись и подмигнув мне с пьяной хитринкой. Приложил одну ладонь ко рту полурупором, как я давеча у входа в дом, и пробубнил замогильным голосом: – Не надо двигаться. Не надо бояться. С вами говорит представитель галактического гуманоидного центра…
Опустил руку. Снова смущенно и виновато глянул на меня сквозь свесившийся ниже носа клок редких сивых волос.
– А иногда… – и вдруг с ненавистью пихнул ногою груду пустых бутылок, и та раскатилась с оглушительным стеклянным звоном, – иногда так нарежусь за пультом… Потом и не вспомнить, что вытворял. Только из газетных сенсаций иногда вычисляю. Бер-р-мудский треугольник! – непонятно сказал он, будто выругался. И замолчал.
Теперь он замолчал надолго. Я смотрел на его размякшее лицо со слезящимися глазами, и мне было жалко его, и пора бы его отвести спать. Но он стоял понурясь и иногда чуть пошатываясь.
– Русский. Бери его. Может, что придумаешь. А меня от этого… этого инкубатора пламенных борцов за державную незыблемость богоданной власти, за освобождение рабочего класса, за дело Ленина – Сталина, за чистоту арийской расы, за самоопределение маленьких, но гордых народов, за демократию, за американскую мечту… уже тошнит.
В голову мне, упруго извиваясь, вползла ледяная мысль, от которой захватило дух и снова захотелось сесть.
