– Кто-то из великих, кто именно, вам лучше знать, сказал: история учит лишь тому, что ничему не учит. Мы склонны полагать это утверждение истинным. Особенно для этой сраной страны, в которой учителя истории и прочих научных коммунизмов из поколения в поколение получали зарплату исключительно за то, что ничего не знали, ничего не умели и только насиловали детям мозги ахинеей.
– Закосили извилину! – подтвердил Котя.
– Единственную? – спросил я.
Маша, самая умная, поняла и хихикнула.
Я обвел их взглядом. Что оставалось отвечать? Он был прав и не прав. Я мог бы сказать, что история учит многим верным вещам тех, кто способен учиться; например, тому, что происходящего сейчас любой ценой нельзя было допускать, ведь это происходило и прежде и всегда кончалось одинаково – именно вопиющая неграмотность политиков, сопоставимая, пожалуй, лишь с их самомнением («Я-то умнее тех, кто был прежде»), развязывает им их шкодливые руки. Но для пятнадцатилетних происходящее последние пять-семь лет было единственной известной формой бытия, плохо-бедно они приспособились к ней; разрушь эту приспособленность – и они, молоденькие, погибнут. Я мог бы написать на доске самые элементарные формулы, описывающие динамику социальной энтропии, и они доказали бы, как дважды два: чем малочисленнее социум, тем меньше у него вариантов развития и тем, следовательно, меньше шансов выжить: но ребята плохо помнят, сколько будет дважды два. И я спросил только:
– А чему вы хотите учиться?
– Рукопашному бою, – тут же начал загибать пальцы Веня. – Это мы делаем, но нужно больше. Вот недавно афганца одного припитомили, он нас дрессирует…
Ты сказал. Не «учит», не «натаскивает», не «тренирует» – «дрессирует». Ох, история. Кто сказал «Ты сказал»?
– Стрельбе, – загнул второй палец Веня, – это тоже пытаемся, но катастрофически боеприпасов не хватает.
– Взрывное дело надо поднимать, – подал голос Котя.
– Оральный секс освоить как следует, – озабоченно сказала Коковцева.
Котя усмехнулся и со снисходительным превосходством проговорил:
– Тебе бы, Татка, все ебаться.
Она, коротко обернувшись к нему, сверкнула победоносной улыбкой.
– Алгебра нужна, к сожалению, – сказала Мякишева. – А то в духанах любая тварь обсчитает – пернуть не успеешь.
– Да, пожалуй, – задумчиво согласился Веня.
– И ты думаешь, этого достаточно для жизни? – спросил я.
– Для жизни вот как раз это и нужно.
– Этого достаточно для смерти, Веня, – сказал я. – Только для смерти. Сначала, возможно, не твоей. Потом все равно, раньше или позже, – твоей. Этого достаточно только для кратковременного выживания.
– Научный коммунизм это все, Альсан Петрович, – ответил Веня. – На самом деле все просто. Кто выживает – тот и живет. Другого способа жить еще никто не придумал.
Он встал, и сразу, с грохотом отодвигая стулья, поднялись все. Как настоящий лидер, он пропустил всех остальных вперед, а когда кое-как приспособленная под класс комната опустела, снова глянул на меня и ободряюще улыбнулся.
– Вы не огорчайтесь, Альсан Петрович, – сказал он. – Мы вас лично даже уважаем. Но от предмета вашего блевать охота. Раньше хоть раз в генсека установки менялись, а теперь вообще – каждый свое долбит. И ведь всем ясно давно, что других несет по кочкам, потому что для себя, любимого, место чистит. Вон при Мишке Сталина как несли. Сказали народу долгожданную правду! И чего вышло? Опять за этого же Сталина люди мрут. Батя мой летом пошел на демонстрацию за этот сраный СССР – так приложили ему демократизатором по шее неловко, тут же откинул копыта, только и успел сказать: дескать, флаг наш красный подними повыше, пусть видят… А кто видит, зачем видит – хрен его знает. Может, богу на небесах расскажет, да и то вряд ли.
Он еще потоптался у двери – поразительно, но он мне сочувствовал! Замечательный мальчик все-таки растет.
– До свидания, – сказал он.
– До свидания, Веня, – с симпатией сказал я. – Если в будущей четверти передумаете – я, как юный пионер, всегда готов.
– Да что вы, Альсан Петрович! Зимой тут такое начнется! – И вышел.
Это, судя по всему, была правда. Заложив руки за спину, я неторопливо подошел к окну. В сером свете хмурого позднего утра сквозь голые ветви берез со второго этажа отчетливо просматривалась свинцовая полоса Оредежа и работающие люди на нашем берегу. Картина отчетливо напоминала знакомые по хроникальным фильмам кадры самоотверженного труда советских тыловых женщин в сорок первом году. Рвы, надолбы, огневые точки…
В течение лета железные когорты совхоза «Ленсоветовский», усиленные двумя десятками чеченских киллеров-профессионалов, которых директор совхоза снял в так называемом Санкт-Петербурге, пообещав отдать подконтрольным Чечне перекупщикам весь урожай совхозной капусты, теснили и теснили наших гвардейцев, пока те не откатились до реки. Велика Россия, а отступать дальше некуда – вот он, поселок, родные дома за спиной. Но было ясно, что, как только Оредеж покроется льдом, ленсоветовцы попытаются форсировать рубеж.
