Он все еще не верил в предсказания Уны, хотя продолжал думать об этом, пока Дама не описал встречу с Тазием. Даже теперь Делир испытывал легкое неудовольствие в связи с этой историей, хотя и понимал, что должен извлечь из этого пользу.
— Уна, ты сможешь сказать, способен ли кто-нибудь рассказать стражникам о Марке?
Делир никогда не считал себя человеком наивным, поэтому он допускал, что у кого-нибудь в лагере может мелькнуть такая мысль, и полагал, что готов услышать от Уны все, что она скажет, но и он был потрясен, когда она прошептала:
— Почти любой.
Уной вновь овладело отчетливое чувство, что она куда-то исчезает. Она взволнованно шагнула вперед.
— На самом деле все не совсем так. Они просто ничего не могут с собой поделать. Это всего лишь… импульсы, они сами приходят людям в голову, и те думают — да ведь я смогу разбогатеть. Потом они думают: «Нет, нет, это ужасно», — Уна прикусила губу и пробормотала: — Но иногда они снова думают об этом.
— Ладно, — Делир откинулся в кресле, испуганный, но быстро взял себя в руки. — Ладно. А кто-нибудь думает об этом всерьез?
— Возможно, Мариний. Возможно, Тиро. Речь только о том, как часто они думают об этом, но я не знаю… я не могу постоянно быть рядом с кем-то, да если б и смогла, кругом слишком много людей, так что ничего нельзя сказать наверняка. Но, конечно, я попробую.
— Я поговорю с Маринием и Тиро. — Делир решительно выпрямился, и Уну с Марком в равной степени поразило, насколько твердо он верит, что всеобщее жертвоприношение может уладить практически все.
— А Дама? — непроизвольно спросил Марк.
Он тут же пожалел о сказанном, это показалось самым унизительным способом выдать свою ревность. Уна потупилась и побелела как мел. Но Марк не забыл бессильной ненависти, с которой Дама плюнул ему в лицо.
Делир, в свою очередь, пришел чуть ли не в ярость.
— Нет, нет и нет. Никогда. Разве тебе не известно, что это он разработал план этого места? Это все, что у него есть, и ненависть, которую он питает к Риму… она чрезмерна, это
— Марк, — шепнула Уна, — он убил бы того шпиона, если б смог.
Но она должна была дать ответ Хольцарте, Делиру, а не Марку. И всем троим тут же пришло в голову, что если можно поторговаться из-за свободы двух людей, то почему не сорока, почему не ради того, чтобы на незаконное поселение в горах смотрели сквозь пальцы? После стольких провалов и неудач это могло стать вполне приемлемым уговором. И мысленно каждый еще на шаг приблизился к мысли, что на предательство способен любой.
Делир обернулся к Уне, вся его нерешительность растворилась в неистребимом желании опровергнуть выдвинутое обвинение.
— Но тогда ты бы знала?
— Нет, — спокойно возразила Уна и попыталась объяснить, с каким сопротивлением сталкивается, когда пытается прочесть мысли Дамы.
— И все же, — сказал Делир. — Я знаю его. Это совершенно невозможно.
Подобные вещи он обычно предпочитал не говорить.
Уна беспокойно расхаживала перед домиком, пока Марк снова не поднял корзину. Оба очень остро сознавали, что остались вместе и наедине. Они чувствовали, что прошла почти целая вечность, хотя, будь они друзьями и живи в городе, время пролетело бы незаметно. Был момент, когда никто не решался заговорить. Уна понимала, что можно просто улыбнуться и ускользнуть, пока Марк относит тарелки на кухню, но при мысли об этом сердце ее заныло от жалости к себе и своей несчастной доле. Она тосковала по нему, но не могла подумать словами: я тосковала по тебе. Она испытывала нечто, с каждой секундой становящееся все ближе к панике, что язвило ее, как раскаленное железо — дешевую ткань, пока кроме этого чувства ничего не осталось, так, что она даже не могла сказать, отчего ей так больно, она чувствовала себя животным, напуганным до того, что не знает, в какую сторону бежать, способным только ненавидеть себя за то, что оно — это оно.
— Ты все еще читаешь ту книгу, Вергилия? — чопорно спросил Марк.
— Это пропаганда.
— Ты должна была понять это сразу, — нетерпеливо произнес Марк.
— Это чтение не приносит мне радости. Каждый раз как я беру эту книгу, мне начинает казаться, что мне на роду написано прочесть ее, и это меня останавливает… эта книга хочет, чтобы я восхищалась чем-то, что я…
Да как она вообще могла говорить такое?
— Но не хочешь же ты сказать, сама того не желая, что она тебе нравится? — Кто-то когда-то уже задавал ему подобный вопрос, но кто и когда — он ни за что бы не вспомнил.
— Да, мне… мне хочется узнать, чем там все кончается.
— Он так и не закончил ее. А перед смертью просил друзей сжечь, потому что считал ее несовершенной.