Они уже спустились к самой воде. Марку едва ли было лучше, чем ей; он думал: Сулиен был прав, не к добру это, и ты это знал с самого начала. Это было странное чувство, и любое дальнейшее подтверждение его оказалось бы невыносимым; и все же он был охвачен безрассудным желанием знать все наверняка и еще более острой потребностью, чтобы она не уходила. Марк направился вверх по течению, к домикам, ни слова не говоря, но было ясно, что он хочет, чтобы Уна последовала за ним.
— Мне нужно остаться… — слабо пробормотала Уна. Шум воды заглушил ее слова, Марк не мог их расслышать. Тогда она позвала громче: — Мне нужно остаться, вдруг кто-нибудь вздумает выдать тебя…
— Тебе, должно быть, здорово надоело заниматься этим. Нужно немного передохнуть.
И Уна пошла за ним. Единственное, в чем она могла без утайки признаться себе, это в том, что ей не хотелось разочаровывать его, она чувствовала, что должен найтись какой-то постепенный и нечувствительный способ сделать это.
Они дошли до того места, где изломы скал были самыми острыми, где вода, вспениваясь белыми бурунами, с пронзительным воплем прорывалась сквозь них.
Уна чувствовала, что и в самом деле перестала существовать, словно ее привычка воображать что-нибудь белое — снег или белесый свет, — вырвалась из-под контроля и поглотила ее.
Марк взял ее за руку, забрызганную прохладной изморосью, которой тянуло от реки.
— Уна, мне все равно, что меня ищут, — выпалил он. — Я рад, что пришлось бежать из Рима, рад, что все пошло не по плану… иначе я никогда не встретил бы тебя.
Он не был уверен, что говорит достаточно громко, что она вообще слышит его.
И он коснулся ее лица, вкладывая в каждое движение ту же осторожность, с какой в Риме люди прикасались к нему, давая достаточно времени, чтобы отстраниться. Уна не отстранилась. И даже когда он поцеловал ее, она чуть раздвинула холодные губы, Марк почувствовал в этом оттенок повиновения, которое испугало его. С таким же успехом он мог бы обнимать и целовать статую; Уна была такой же безответной и, казалось, такой же неспособной отстоять себя, воспротивиться.
Марк отступил на шаг и увидел, что Уна едва ли не плачет, чего ему видеть еще не приходилось.
— Прости, я… — сказала она, но запнулась и больше не могла вымолвить ни слова. Губы ее прыгали, и совладать с этим было невозможно.
Прежде ему случалось видеть ее испуганной, но никогда такой беззащитной, такой ослабевшей, все, во что он был влюблен, лишилось покрова таинственности. Как мог он сделать такое? Невозможно было не почувствовать себя неотесанным мужланом, и в то же время знать, что это не так. Марк рассердился на Уну, заставившую его почувствовать себя таким грубым. Недоверчиво, в отчаянии, он подумал: почему же ты боишься меня?
Эта новая, хрупкая, неузнаваемая личность нуждалась в утешении, поэтому Марк мягко сказал, стараясь, чтобы слова его прозвучали правдиво:
— Все в порядке. — И уже далеко не так искренне добавил: — Пустяки.
Уна коротко, с отчаянным видом, кивнула. Рискуя все окончательно испортить, Марк обнял ее и по-дружески привлек к себе; он, пожалуй, поцеловал бы ее в лоб или что-нибудь в этом роде, но не смог — это было бы нечестно.
— Хочешь, чтобы я ушел?
Уна снова жалко и беспомощно улыбнулась.
Когда Марк ушел, она, сгорбившись, села на камень, сквозь горячие линзы влаги глядя на бурлящую реку. И еще долго слезы стояли у нее в глазах, не стекая по щекам, не высыхая.
Марк медленно брел обратно. Злость на Уну минуту-другую не давала ему сосредоточиться. Почему она позволила поцеловать себя, если это казалось ей таким нестерпимым?
Но это ощущение длилось недолго. Хотя он все еще не мог понять ее чувства, ему казалось, что он почти помнит их: бессилие, потому что боишься оказаться бессильным, отсутствие выбора, потому что выбора нет. Приходилось ли ему раньше испытывать нечто подобное? Нет, просто на какое-то мгновение она показалась ему более реальной, чем он сам, — он не мог вспомнить, каким должен быть он сам.
И он сознавал, что, кроме того, она боялась причинить ему боль, хотя, конечно, каким-то образом все же причинила.
Поскольку теперь уже поздно было что-либо изменить, он весь, казалось, обратился в навязчиво пульсирующую, обращенную к ней мольбу — окликнуть его, сказать, что все это неправда. Жалкое комедиантство. Еще он подумал, что все погубил, хотя понимал, что — поступи он так или иначе — это все равно рано или поздно случилось бы. Ему захотелось вернуться туда, где он оставил Уну, не затем, чтобы что-либо сделать или сказать, а просто потому, что чувствовал, что идет по неправильному пути, словно против течения.
Должно быть, Товий увидел по монитору, как он приближается (и как он целует Уну — тоже? Марк вспыхнул, но так и не смог вспомнить, на какие именно участки были направлены камеры), потому что выскочил ему навстречу из крытого куманикой домика: вид у него был нервный, озадаченный.