Но все равно с опаской быстро окинул взглядом небольшую камеру, дверь, безобидный на вид шкафчик и центуриона с багровым лицом в форме цвета крови. Осторожно согнул, напряг связанные члены. Жаркий спертый воздух с резким шипеньем вырывался изо рта на месте сломанного зуба — там, где костяная изгородь оказалась слишком слабой, чтобы удержать яд. Он испугался, что Клеомен или кто-нибудь еще найдет способ силой, болью выжать из него правду. Он не знал, насколько может доверять себе. Вместе с остальным образованием он впитал множество вдохновенных историй, возможно сочиненных специально для мальчиков, о чудесах проявленного римлянами мужества. Они рассказывали об ужасных вещах, которые учиняли над римлянами варвары, ужасных вещах, которые те сносили с неизменным достоинством. Альтернативой было предательство Рима, и никто в этих историях не совершал его, что бы с ним ни делали. Среди них была одна, которую Варий, ему было тогда тринадцать, предпочел бы никогда не читать и не слышать, потому что она еще несколько недель не давала ему покоя. В ней говорилось о вырванных и пришитых обратно веках, после чего жертву оставили на палящем солнце, но этот человек все равно отказывался совершить низкое предательство, которого от него требовали. Сначала, узнав о том, что история, скорей всего, вымышленная, Варий испытал подлинное облегчение, но затем подумал, что если такое — проделанное с чьими-либо глазами — придумано, то, наверное, оно где-нибудь да произошло или произойдет. Он подумал — возможно, он заблуждался, — но все же подумал, что в мире слишком много людей, чтобы поверить, что ни один из них при соответствующих обстоятельствах не решится на подобное. Во что действительно верилось с трудом, так это в героическое терпение жертвы, и если, подумалось Варию, хоть один человек с успехом прошел через подобное испытание, то это, уж наверное, как-то связано со случайностью, удачей или недостаточной подготовленностью допрашивавшего.
Конечно, ему не стоило волноваться из-за таких зверств, во всяком случае в Риме. Это была еще одна мысль, которую внушали подобные истории, — римских граждан пытать нельзя, никогда. Однако он не верил, что может просто отнекиваться и после этого ждать, что его оставят в покое.
— Так вы избавились от тела, Варий? Или он от вас удрал?
Варий лежал молча, стараясь сосредоточиться на синей поверхности одеяла, но вопросы центуриона слегка озадачили его. Он нахмурился.
— Ваша жена, — устало повторил Клеомен. Варий насторожился. Теперь боль, причиняемая мыслью о Гемелле, притупилась, смутно насытив собою все вокруг, став частью общего фона. — Вы нашли что-то или это только ваши догадки? Думаете, это как-то связано с молодым Лео?
Варий искренне рассмеялся и выпалил:
— Вы правда думаете, что это я убил Гемеллу?
Клеомен в свою очередь фыркнул.
— Мы знаем, что вы были там, когда она умерла. Вы не позвонили и не попросили помощи, не вызвали врача. Перенесли ее тело, а потом исчезли на семь часов. Да, я думаю, это вы ее убили.
— Хорошо, — ответил Варий, и растерянность обозначилась на лбу Клеомена веснушчатыми складками. Он больше уже не казался Варию зловещим призраком, скорее — забавным и обаятельно глупым существом. — Но тогда вашей работе скоро конец.
— О чем это вы?
— Думаю, я больше вас не увижу. Думаю, что буду даже скучать по вам. — Озадаченный и раздраженный Клеомен уже открыл было рот, но Варий перебил его: — Почему же я не избавился от ее тела, Клеомен? Это был яд, значит, я все спланировал заранее. Планировать, составлять планы — такая уж у меня работа. Похоже, вы считаете меня нетрудоспособным. Если у меня было время все обдумать, все то время, что я искал яд, то зачем мне было оставлять ее там, да еще возвращаться?
Его веселость, если можно так выразиться, внезапно иссякла.
— К тому же я бы никогда не сделал этого, — прошептал он.
— Выходит, любили? — мрачно спросил Клеомен. Варий непроизвольно зарычал и резко напрягся, стараясь порвать свои путы; внезапно ожившее сознание того, что Гемелла мертва, вызвало эту неожиданную вспышку. Центурион словно грубо вторгся куда-то, что-то грубо нарушил. — Видите ли, — продолжал Клеомен, — в это я готов поверить, хотя и не верю всему остальному. Может, вы подумали, что это ради ее же собственного блага, может, решили, что она будет счастлива. Я таких людей встречал. И, смею вас уверить, это не всегда были дураки. Но вот ваши дальнейшие поступки мне непонятны. Какая-то бессмыслица получается, только и всего.
— Тогда ладно, — наконец сказал Варий, тщательно взвешивая каждое слово. — Тогда поймет публика. Ведь будет суд, верно?
— Меня это не волнует, — угрюмо произнес Клеомен.
— А зря, стоило бы поволноваться, — ответил уже успокоившийся Варий. — Пожалуйста. — И добавил: — До свиданья.
Клеомен не проявил никаких признаков того, что собирается уходить, но после того Варий только скучно смотрел на одеяло или на белый потолок и не отвечал на вопросы центуриона, притворившись, что их обоих здесь просто нет.
Наконец сдавшись, Клеомен обернулся в дверях и проворчал:
