— Это была не его идея, — с горечью ответил Марк. — Она принадлежала матери. Хотя теперь трудно разобраться. Думаю, он сам забыл.
— Ты должен это сделать, — сказал Сулиен и, повернувшись к Уне, спросил: — Так ты знала? Что же ты не сказала ничего?
— До сих пор не знала, — тихо ответила она.
— Знала, иначе бы не спрашивала, — упрямо повторил Сулиен.
Уна ответила не сразу, а когда заговорила, обратилась к Марку:
— Нет. Было что-то, но я толком не понимала что. Не думала, что это так важно.
— Что? — изумленно, с возмущением спросил Марк. — Важно, да еще как. Из-за этого все и происходит. Я всегда думал… то есть я хочу сказать, всегда знал, что рабство — это нехорошо, я всегда хотел его отменить.
— Я знала, что ты хочешь, чтобы рабов не было, потому что они стесняли тебя. Потому что ты оказался в нашей компании, а тебе этого не хотелось.
— Неправда, — проговорил Марк, вспыхнув.
— Сердишься, потому что я знала, что ты так к нам относишься? — спросила Уна, поднимаясь на локте. — Конечно, знала. И Сулиен тоже. По тому, как ты говорил. Вообще достаточно было на тебя посмотреть. Любой бы догадался.
— Какая разница? — сказал Сулиен. — Мне не важно, почему он это делает и что это для него значит. Я не знаю ни одного человека, которому это хотя бы пришло в голову. Мне не важно, считает ли он это неправильным или глупым, ненавидит нас или нет, лишь бы он это сделал.
— Это тебе никогда не приходило в голову, — мягко сказала Уна. — Ты вообще никогда не был против.
Сулиен нахмурился.
— Да, — согласился он, понемногу успокаиваясь. — Да, никогда не был против. Просто хотел отстранить это. Для себя. Но теперь все изменилось.
— Я сделаю это. Я положу этому конец, — сказал Марк. И хотя именно это завело его так далеко, обещать отмену рабства настоящим рабам оказалось труднее, чем он думал.
Они снова замолчали, хворост догорал, обращаясь в пепел, и, вспоминая этот бесконечный день, Сулиен повернулся на бок и быстро заснул. Но ему снилось, что у него развилось заболевание глаз, новая разновидность глаукомы, — а именно что он не может увидеть ничего с близкого расстояния: все расплывалось и становилось невидимым. Он мог различить комнату, свою руку, держащую стакан с водой, а потом обхватившую рукоятку ножа, но ни самого ножа, ни стакана он не видел, и все приходилось делать на ощупь. Он расплескал воду, порезался. Он видел раму и зеркало, но его отражение в зеркале растаяло так быстро, что он даже не понял, что именно не в порядке. Ему казалось, что что-то случилось с его лицом.
Марк совсем забыл про деньги, которые дал ему хозяин кабака. Он с удивлением вспомнил о них, трудно было поверить, что они в самом деле существуют, но он украдкой нащупал их — деньги были на месте.
Стоило ему захотеть, и он мог в одиночку добраться на них до Хольцарты. Марк уставился в темноту. Казалось настолько в порядке вещей, что ему приходится путешествовать вместе с рабами, что было странно сознавать, что причина этого теперь где-то далеко-далеко. Дело было не только в том, что ему были не нужны их деньги. Отныне, после того что произошло в кабаке, он с ними расквитался, и теперь оставалось лишь дожидаться того, когда они найдут свою дорогу. Даже хотя на сей раз он мог бы им помочь, с ним они, скорей всего, находились в большей опасности, чем без него. И он оставит им адрес, чтобы они могли востребовать свои пятьсот тысяч на случай, если они никогда больше не увидятся. Он даже мог оставить половину денег, что у него были, как возмещение связанных с ним убытков.
Но вряд ли они его поймут. Может статься, они не верят в окончательную награду. Возможно, это следует сделать тайно. А если с ними что-то и случится, он не узнает. Он же наконец вернется домой и поедет учиться в Афины, и время, проведенное с ними, покажется ему какой-то сказкой, но он будет всегда готов выплатить деньги — запрос на которые может так и не поступить.
— Марк, — шепнула Уна — неподвижная тень за перисто догоравшим костром. У него даже дыхание перехватило, впрочем, может быть, только потому, что он думал, что она спит. Но она уж точно впервые называла его первым именем, да и вообще по имени.
— Что? — спросил он.
— Мы не будем против. О нас не беспокойся. Если хочешь, мы не пойдем с тобой.
Он слышал лишь ее голос, и говорила она так беспечно, что он даже не заподозрил, что ей известны его мысли, и только спешно стал подыскивать слова для строгих указаний на прощание.
Ему хотелось увидеть ее, но, как ни напрягал он зрение, ничего кроме одинокого силуэта в темноте различить не мог. Он так и не спросил ее о переписанных из книги страницах. А теперь вспомнил, как скучал, сидя за партой, ожидая, пока оба вернутся.
Он сел и протянул Уне зажатые в кончиках пальцев, свернутые в трубочку банкноты.
— Он дал их мне, потому что решил, что вы мои рабы, — сказал Марк. — Но на самом деле это компенсация за то, что он над вами учинил.
Сначала ответом было молчание.
— Лучше уж пригляди за ними сам, — наконец пробормотала Уна.
