Е.В. Тарле именно в связи с очищением Франции в 1799–1800 гг. от разбойничьих банд заключил, что Наполеон всегда «решительно предпочитал скорее покарать десять невиновных, чем пощадить или упустить из рук одного виновного», и что он «скорее простил бы, если бы о нём распространяли слух, что он зверь, чем возводили бы на него напраслину, будто он добр»[1282]. В этом Евгений Викторович, судя по свидетельствам из самых разных источников, существенно ошибается. Конечно, исследования Артура Леви («Душевные качества Наполеона») и академика Фредерика Массона («Наполеон I в придворной и домашней жизни») можно расценить как предвзятую апологию Наполеона. Но ведь даже в них, помимо слащавых комментариев, есть неоспоримо засвидетельствованные очевидцами факты, которые говорят, что Наполеон — не только не зверь, но и как человек по своей природе, говоря словами его личного секретаря барона А.-Ж.-Ф. Фэна, «не был зол, но был естественно добр». Главное же, подобными свидетельствами изобилуют многие источники. Преимущественно на основании таких фактов Д.С. Мережковский составил в своей книге о Наполеоне отдельный параграф под названием «Злой или добрый?»[1283].
Да, по отношению к разбойничьим бандам, французским заговорщикам-террористам (о них пойдёт речь особо) или египетским фанатикам-бунтовщикам Наполеон был жесток, но расправлялся с ними адекватно их жестокости. Запятнали его репутацию два расстрела: трёх тысяч пленных турок 8 марта 1799 г. под Яффой и, как ни странно, воспринятый общественным мнением как ещё более одиозный, чем расправа в Яффе, расстрел одного герцога Энгиенского 20 марта 1804 г. в Венсенском замке. Оба этих расстрела — очевидные, непростительные злодеяния. И всё-таки даже в этих случаях нельзя закрывать глаза на смягчающие обстоятельства. Ведь массовый расстрел турок, как мы видели, был спровоцирован адъютантами Наполеона и навязан ему именно силою обстоятельств, которым он уступил после трёхдневного их обсуждения на военном совете, а что касается герцога Энгиенского (о нём и его судьбе мы ещё поговорим), то он стал жертвой такого сплетения закономерностей и случайностей, где не всё зависело от злой или доброй воли Наполеона.
Зато вопиют о себе, требуя нашего внимания, другие факты. Вспомним, как Наполеон 13 вандемьера 1795 г., при стрельбе в мятежников-роялистов на улицах Парижа после первых двух залпов, во избежание лишних жертв, приказал заряжать пушки только порохом, без снарядов, т.е. пугать и разгонять мятежников холостыми выстрелами. Сравним: в России 14 декабря 1825 г. Николай I, расстреливая мятежные полки декабристов, и не подумал о такой относительно гуманной мере. А тот, восславленный корифеями мировой культуры, факт, когда 11 марта 1799 г. Наполеон с риском для собственной жизни посетил чумной госпиталь в Яффе, чтобы ободрить больных солдат, — разве не есть свидетельство гуманной, доброй воли главнокомандующего? И не о том ли говорит приказ Наполеона во время отступления из Сен-Жан д'Акра отдать всех лошадей, включая его собственную, под фургоны для больных и раненых, а здоровым солдатам, офицерам и генералам, а также самому главнокомандующему идти через выжженную пустыню пешком?
Общеизвестно, как почитал Наполеон своих родителей — папу Карло и маму Летицию, как смолоду, ещё с лейтенантского чина, всегда заботился о своих трёх сёстрах и четырёх братьях (кроме Люсьена, с которым, хоть и временно, но подолгу был в ссоре). Он мог быть верным и заботливым другом. Память о погибших друзьях — таких как Ж.Б. Мюирон, Л.Ш.А. Дезе, Ж. Ланн, Ж.Б. Бессьер, М.Ж.К. Дюрок, гибель которых он горько оплакивал, — Наполеон хранил до конца своих дней и не забыл об их семьях в своём завещании. Да что там друзья! — барон А.Ж.Ф. Фэн с удивлением узнал о том, что Наполеон всю жизнь содержит свою старую кормилицу Камиллу Илари (это ещё не удивительно) и выплачивает из собственного кармана персональные пенсии сестре Максимильена Робеспьера и… кормилице короля Людовика XVI[1284]. «Так просто и чудно примирил он в сердце своём палача с жертвою», — комментировал этот факт Д.С. Мережковский[1285].
