Гражданин Бонапарт полностью

Напряжённость ситуации, сложившейся таким образом в отсутствие Наполеона, очень выразительно обрисовал Е.В. Тарле. Надеюсь, моему читателю не покажется слишком длинной и, главное, скучной эта цитата из классической монографии Евгения Викторовича: «Во всей Франции было неспокойно. Роялисты ждали со дня на день гибели Бонапарта в альпийских пропастях; известно было также, что австрийская армия очень сильна и что её артиллерия сильнее французской. Ходили слухи о близкой английской высадке в Вандее. Шуанские вожди, Кадудаль и его товарищи, считали реставрацию Бурбонов делом не только решённым, но и близким. Ждали только сигнала: известия о смерти Бонапарта или о поражении французской армии. В Европе, даже нейтральной, тоже с напряжённым вниманием следили за развитием событий. Здесь тоже ждали победы австрийцев, чтобы примкнуть к коалиции против Франции. Бурбоны готовились к путешествию в Париж»[1426].

В такой ситуации растерялись и заколебались даже консулы (второй и третий), министры правительства — Карно, Талейран, Фуше, даже родные Наполеона — брат Люсьен и сестра Элиза, которые заодно и с левыми, и с правыми оппозиционерами начали рассуждать о кардинальных переменах в случае, если первый консул проиграет войну или, хоть и выиграет её, сам погибнет. А.3. Манфред не ошибался, а только преувеличивал то, что происходило на самом деле, говоря: «Все, все предавали, открещивались от Бонапарта ещё раньше, чем он был побеждён»[1427].

20 июня в Париж прибыл невесть откуда курьер с кошмарным сообщением о разгроме Наполеона при Маренго. Ажиотаж во всех слоях общества достиг предела; одни радовались, другие горевали, третьи паниковали, задаваясь одним и тем же вопросом: что же и кто же будет теперь?[1428] Активисты закулисной антибонапартистской возни (среди них воспрянул духом лидер «разочарованных брюмерианцев» Э.Ж. Сьейес), опять-таки по слухам, называли имена генерала Ш. Пишегрю, маркиза М.Ж.П. Лафайета и даже герцога Орлеанского[1429].

Но через два дня, 22 июня, сначала к 11 часам один, за ним второй, а затем и третий курьеры доставили в Париж специальные известия о триумфе Бонапарта при Маренго. Теперь, словно отражение битвы 14 июня, всё перевернулось: те, кто радовались, удручённо притихли; горевавшие возликовали, а поддавшиеся панике успокоились. Что касается консулов и министров, то они не столько почувствовали, сколько изобразили безмерную радость. Бонапарт был для них, безусловно, надёжнее старых Бурбонов или новых фигурантов вроде Пишегрю с Лафайетом, но ведь они сознавали, что у каждого из них, как на Руси говорят, рыльце в пуху, а Бонапарт, если он не погиб, непременно обо всём узнает. Поэтому они, дабы усыпить бдительность первого консула и смягчить его отношение к ним фейерверком своей преданности, начали готовить более торжественную и пышную, чем даже в 1797 г., встречу.

Тем временем весть о возвращении Бонапарта живым, здоровым и непобедимым всколыхнула всю Францию[1430]. Везде, от Парижа до самых дальних окраин, народ ликовал. В городах и сёлах мужчины, женщины, дети высыпали из домов на улицы с песнями, плясками и здравицами в честь Бонапарта. Париж вообще, по свидетельствам очевидцев, пребывал тогда «в состоянии сильнейшего опьянения» радостью, причём это наблюдалось повсеместно — и в банковских конторах, и в рабочих предместьях. Все (кроме ярых оппозиционеров, конечно) приветствовали первого консула как гаранта стабильности и порядка, который подавил революционную анархию, но обеспечил незыблемость приобретённой от революции собственности, а теперь и дарует нации мир.