Наполеон, учитывая наличие цареубийц в окружении нового царя, не тешил себя иллюзиями относительно русско-французского союза, но сделал всё, чтобы добиться подписания мирного договора. Для начала он отправил в Петербург одного из самых близких своих друзей генерала Ж.К.М. Дюрока с официальным поручением присутствовать при коронации Александра I и с негласной, но главной задачей: прозондировать внешнеполитический курс нового самодержца, выведать, что представляет собой как личность Александр Павлович и куда он повернёт Россию? Красавец с изысканнейшими манерами, буквально излучавший обаяние и доброжелательность («лучший из людей», по мнению Стендаля), Дюрок очаровал весь царский двор: за ним ухаживали и подражали ему, даже «причёска наподобие римской вошла в моду под названием а la Duroc»[1546]. В результате удалось избежать разрыва между Россией и Францией и начать переговоры о заключении русско-французского мирного договора. Именно такой договор был тогда необходим и обеим сторонам: Наполеону — во избежание войны с Россией, Александру — во избежание союза с Францией.
Дело в том, что Дюрок выяснил со всей определённостью: на союз с Французской республикой Российская империя после убийства Павла I не пойдёт. На вопрос первого консула, чего может ждать Франция от нового властителя России, Дюрок дал точный ответ: «…нечего надеяться и нечего опасаться»[1547].
К тому времени международное положение России было, как никогда, устойчивым. Ещё при Екатерине II были завоёваны просторные выходы в Балтийское и Чёрное моря, а в результате трёх разделов Польши Россия обрела географическую и стратегическую базу для господства над Восточной Европой. Таким образом, по авторитетному заключению А.Е. Преснякова, «основные вопросы русской внешней политики были исчерпаны»[1548]. Суворовские походы в Италию и Швейцарию при Павле совершались уже в интересах не столько самой России, сколько врагов Франции — феодальных коалиций во главе с буржуазной Англией. Павел сумел понять это и отозвал Суворова, порвал со второй коалицией. Александру же пришлось чуть ли не всю свою внешнюю политику на протяжении десяти лет кряду приспосабливать или даже подчинять интересам пяти очередных (с третьей по седьмую) антифранцузских коалиций. Столь несовместимы были в представлении Александра I политические системы республиканской Франции и самодержавной России, а также (это выяснится в 1804 г.) сама личность Наполеона Бонапарта с личностью его, Александра.
Впрочем, первые шаги Александра Павловича в области внешней политики были осторожными. Он уже тогда проявил отличавшие его всю жизнь двуличие и дипломатическую оборотливость, побудившие А.С. Пушкина сказать о нём коротко: «…в лице и в жизни Арлекин», а шведского дипломата Г. Лагербьелке выразиться подробнее: по его словам, в политике Александр был «тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская»[1549]. Казалось бы, в интересах русско-французской договорённости Александр заменил «наглого и глупого» С.А. Колычева другим послом — графом А.И. Морковым, который оказался менее глупым, но ещё более наглым, и к тому же получил от царя инструкцию от 27 июня 1801 г. с таким наставлением: «Интересы моей империи заставляют меня желать прочного союза с венским, лондонским и берлинским дворами»[1550]. А ведь в то время продолжалась война Англии с Францией! Морков, судя по тому, как он вёл себя в Париже (даже заказывал местным оппозиционерам провокационные антиправительственные памфлеты[1551]), не желал вообще никаких договоров с правительством «узурпатора», как он называл Наполеона в донесениях Александру[1552]. Но Александр, в то время очень занятый внутренними реформами, предпочитал пока воздерживаться от конфликта даже с узурпатором. Так, 26 сентября (8 октября) 1801 г. в Париже Морков вынужден был подписать с Талейраном русско-французский мирный договор[1553].
