Собственно, взаимная неприязнь всего клана Бонапартов и Жозефины не таила в себе никаких загадок, изначально и до конца оставаясь понятной и неискоренимой. Мама Летиция, братья и сёстры первого консула раз навсегда отказались признать Жозефину — эту «блудницу» и к тому же «старуху» — достойной парой их сыну и брату, демонстративно называя её (за глаза, разумеется) не иначе как «гражданкой Богарне». Жозефина после неудачных попыток расположить их к себе стала отвечать им ледяной холодностью, а у Наполеона искала сочувствия и поддержки, но первый консул мог только потребовать от своих корсиканских сородичей, чтобы они не смели дурно отзываться о Жозефине в его присутствии. Главное же, он сводил общение Жозефины с мамой Летицией и её чадами к минимуму. В остальном ему приходилось мириться с таким подобием кровной мести Бонапартов «гражданке Богарне».
Но вот с главным в его глазах недостатком самой Жозефины, а именно с её расточительством, он мириться не захотел. Его, привыкшего смолоду к скромности, донельзя раздражала маниакальная страсть жены к роскоши. Когда он узнавал, что она купила себе за год больше 600 платьев (даже Мария-Антуанетта имела их не больше 170!) и 1000 пар перчаток, он приходил в бешенство и, случалось, швырял в камин её драгоценнейшие индийские шали[1563]. Однажды Жозефина призналась секретарю первого консула Л.А. Бурьенну, что накопила долгов на 1 млн 200 тыс. франков, но боится назвать Наполеону всю сумму долга и просит его оплатить 600 тыс.[1564] Наполеон,
Что было делать Жозефине после такого требования? Ведь у неё оставались ещё 600 тыс. франков долга, а хотелось и платьев, и шалей и, конечно же, изобилия драгоценностей ещё больше, чем прежде. Так супруга первого консула Республики ввязалась в финансовые аферы торгового дома Гуассон через подставное лицо, которым стал её давний поклонник, автор «Марсельезы» (с 1795 г. и по сей день национального гимна Франции) К.Ж. Руже де Лиль[1566]. Афера, однако, полуоткрылась, и, хотя Жозефина в ответ на упрёки мужа в мошенничестве долго твердила своё излюбленное «нет! нет! нет!..», Наполеон всё-таки заставил её признаться и покаяться, после чего вновь простил жену. Сгладило ли её раскаяние и его прощение начавшийся разлад между ними и скрепило ли их супружеское согласие? Едва ли. Но Жозефина могла быть довольной и щедростью мужа, и его очередным прощением. Фредерик Массон, пожалуй, был прав, заметив по этому поводу, что
Вообще, как ни любил Наполеон Жозефину, а позднее Марию Валевскую, он никогда не терял из-за них (не говоря уже о других женщинах), головы, ибо для него всегда, по точному определению Гертруды Кирхейзен,
И в годы консульства, и во времена империи Наполеон был очень строг к соблюдению семейной морали и осуждал внебрачное сожительство, столь распространённое тогда во Франции.
