В тот момент, когда Жозефина появилась у дверей их особняка на улице Шантерен, она увидела, что дворецкий выставил, по приказу Наполеона, все ее вещи в привратницкую, а входная дверь в домашние апартаменты заперта[1082]. Жозефина забарабанила в эту дверь кулачками. На пороге появился дворецкий.
― Мадам! - объявил он ей подчеркнуто сухо. - Генерал распорядился вас в дом более не пускать!
Жозефина оттолкнула дворецкого, ворвалась в вестибюль особняка, кинулась вверх по лестнице к спальным покоям, повернула на их двери золоченую ручку. Дверь была заперта на ключ изнутри. Вся в слезах, Жозефина долго умоляла Наполеона открыть ей дверь, впустить ее к нему, клялась ему в любви. Наполеон в ответ не проронил ни слова. Три дня он не выходил из спальни и не показывался ей на глаза.
Женская находчивость подсказала Жозефине единственно спасительный ход. Она знала, как привязан Наполеон к ее детям от первого брака - и к Евгению, и к Гортензии. Взяв из обоих, плачущих, за руки и сама, обливаясь слезами, Жозефина, полная раскаяния, упала на колени перед дверью запертой спальни с мольбой о прощении. Этого испытания «чудо-генерал» не выдержал. Он открыл дверь, предстал перед женой и ее детьми тоже в слезах и... заключил их в объятия.
Наполеон простил Жозефину, но не забыл ее измены. Теперь он уже не испытывал к ней прежней страсти и меньше думал о супружеской верности. Жозефина осталась его женой, но из возлюбленной превратилась в друга, с которым он даже делился иногда секретами своих любовных похождений. И судить о ней стал более трезво: «У тебя прекрасное сердце, но слабый разум; ты глубоко чувствуешь, но плохо рассуждаешь», ― напишет он ей 1 февраля 1807 г.[1083] Не правда ли, очень похоже на обращение А. С. Пушкина к его Натали: «Какая ты дура, мой ангел!»[1084]
Восстановив порядок в семье, Наполеон занялся подготовкой государственного переворота, чтобы вся Франция стала ему покорной, как его Жозефина.
А. 3. Манфред полагал, что «Бонапарт, когда он в октябре, спасаясь от неотвратимого краха в Египте, приехал в Париж, отнюдь не был обуреваем идеей государственного переворота, ему было не до того; он был озабочен мыслью, как избежать возмездия за самовольное бегство из армии, брошенной им на произвол судьбы». Только со временем, считал Манфред, «Бонапарт стал присматриваться или, вернее, прислушиваться», понял, что «его втягивают в борьбу», и, наконец, позволил себя втянуть в coup d’état[1085].
Такая версия как нельзя более противоречит не только мнению А. Вандаля, Е. В. Тарле и других историков, основанному на капитальной Источниковой базе, но и всему складу характера Наполеона, которого всегда отличали невероятная целеустремленность и готовность к любому риску ради достижения цели. Ну никак не вяжется с нашим представлением о
Конечно, при всей своей целеустремленности Наполеон никогда, в октябрьские дни 1799 г. тоже, не терял головы. Как подметил Е. В. Тарле, «преждевременно показывать львиные когти ему было незачем»[1086]. Но цель его была определена (захват власти в стране), и он шел тогда к этой цели без страха и сомненья, хотя и без лишней суеты, обдуманно и уверенно.
Столь же малоубедительна другая версия А. 3. Манфреда: Наполеон перед 18 брюмера будто бы лишь «поддакивал и принимал» все, что предлагали ему другие устроители coup d’état, и «получил все (от других! - Н. Т.) в совершенно готовом виде»[1087]. Скорее наоборот: именно Бонапарт устроил все так, как задумал. Для этого ему пришлось мобилизовать максимально возможные силы и средства, используя, разумеется, те идеи Сьейеса, а может быть, и чьи-то еще, которые его устраивали.
Начал он с того, что разобрался в соотношении политических сил в стране. Главное, Наполеон учитывал, что его кредит в общественном мнении Республики выше, чем у кого бы то ни было. Если члены Директории, депутаты обоих Советов, министры и генералы противоборствовали друг с другом с разных позиций, от роялистских до якобинских, Наполеон действовал как бы сам по себе. «Выбора между партиями он не делал, - так утверждает А. Вандаль. - Сила его была именно в том, что он не имел партии; он хотел быть избранником всей Франции, а не одной какой-нибудь фракции»[1088].
Прежде всего Наполеон прощупал позиции и, что называется, поставил на место каждого из директоров. Барраса как наиболее дискредитированного и повсеместно ненавидимого он артистически, сочетая военную жесткость с дипломатической обходительностью, убедил подать в отставку. Некогда всесильный директор согласился удалиться в свое поместье, куда и был отправлен не то под охраной, не то под конвоем сотни драгун, которых специально отбирал для такого деликатного поручения сам Наполеон. Двое самых никчемных директоров - Гойе и Мулен - были на время переворота попросту изолированы. Еще два директора - Сьейес и Роже Дюко - приняли участие в перевороте.
