Впрочем, и с генералами (вообще с военными чинами) Наполеон добивался взаимопонимания легче, нежели с политиками, поскольку его репутация именно в военных кругах была запредельно высокой. Большая часть парижского гарнизона готова была идти за ним в огонь и в воду. Он был кумиром не только для войск, которым довелось сражаться под его командованием, но и для многих из остальных, хотя бы только наслышанных о победах этого «чудо-генерала».
Что касается политиков, то они не столь высоко ценили полководческую славу Наполеона и по сравнению с военными оказались более осторожными и менее уступчивыми. В общении с теми из них, кого Наполеон считал нужным склонить к участию в перевороте или, напротив, изолировать, он проявил себя столь же изощренным дипломатом, сколь и психологом. В таких, экстремальных ситуациях многое решал его поразительный дар чуть ли не гипнотического воздействия на людей и умение привлечь их на свою сторону. Вот что писал об этом А. Вандаль: «Говоря с политиками, он играл, как мячиком, их низким соперничеством между собою, их вероломством и мелочностью, эксплуатируя все, что только можно было эксплуатировать; плут высшего полета, он умел превзойти их в лукавстве. У каждого своего собеседника он умел докопаться до преобладающей страсти, благородной или низменной, хорошей или дурной, до чувствительной струнки и, играя на ней, завладевал всем человеком»[1096].
Результат не замедлил сказаться. Главным приобретением Наполеона в мире политиков стал Шарль Морис Талейран. Тот как никто знал, по выражению Е. В. Тарле, «все ходы и выходы, все пружины правительственного механизма Директории, все ее слабые стороны и уязвимые места обороны»[1097]. Поэтому Наполеон принял его к себе в услужение, хотя и не мог забыть, как он однажды предал его (но не мог и знать, что Талейран предаст его еще трижды!). Талейран со своей стороны оставил пост министра иностранных дел, «сделав все возможное, чтобы его заменил (на всякий случай.
Наконец, именно Талейран выполнил деликатную миссию - передать от Наполеона Баррасу за его согласие уйти в отставку чек на сумму, о которой Е. В. Тарле в 1939 г. писал, что размеры ее «до сих пор не установлены в точности» (Ю. В. Борисов называет суммы от одного до трех миллионов франков)[1101]. Впрочем, современники событий и некоторые историки полагают, что этот чек Талейран «по забывчивости» оставил у себя, когда понял, что Баррас и без чека согласен на отставку[1102].
В те же октябрьские дни 1799 г. Наполеон приобрел другого, едва ли менее ценного союзника, чем Талейран, - недавно (20 июля) назначенного министра полиции Жозефа Фуше. Политик, столь же прожженный, как и Талейран, но еще более одиозный, «стервятник», «революционный хамелеон» и «человек обстоятельств», по мнению осведомленных современников[1103], он вслед за Талейраном сам предложил Наполеону свои услуги, но в подготовке государственного переворота занял особую позицию. Этот якобинец и террорист 1793 г. боялся реставрации Бурбонов, не верил в прочность режима Директории и не был вполне уверен в успехе Бонапарта. Поэтому он, прислуживая Наполеону, осторожничал: крепко держал в руках свою полицию, но не пускал ее в ход, «надеясь между низвергнутой Директорией и неудавшимся переворотом один уцелеть и остаться хозяином положения»[1104]. Очень выразительно сказал об этом Стефан Цвейг: «Только молчанием предает Фуше Директорию, только молчанием связан он с Бонапартом, и он выжидает, выжидает, выжидает»[1105]. Наполеон со своей стороны черпал у Фуше нужную для себя информацию, но сам предусмотрительно не делился с ним подробностями ни окончательного плана переворота, ни сроков его осуществления[1106].
