Однако на эту уловку якобинцы не поддались. Они буквально взрываются яростью - сплоченно и агрессивно: оратора прерывают бранью и сгоняют с трибуны, а сами толпой осаждают ее с ревом: «Никакой диктатуры! Конституция или смерть!» Президент Люсьен тщетно пытается воздействовать на депутатов и призвать их к порядку. Тогда умеренный депутат Жозеф Дебрей, чтобы если уж не погасить, то хотя бы умерить страсти, предложил заново, каждому по очереди и поименно, присягнуть конституции. Большинство Совета откликнулось на это предложение громом аплодисментов.
Процедура повторной (неожиданно оказавшейся столь желанной) присяги депутатов в Совете пятисот началась тут же, еще до 14 часов, но не закончилась и к 16. Тем временем Совет старейшин дважды откладывал свои заседания, поскольку не получал от своих пятисот коллег никаких резолюций. Дело в том, что по конституции верхняя палата Законодательного собрания была вправе лишь обсуждать, утверждать или отвергать резолюции нижней палаты. Сам по себе Совет старейшин мог лишь переводить Законодательный корпус с места на место, что он накануне и сделал. Тем самым исключительное право инициативы, предоставленное старейшинам, они исчерпали. А что дальше? Либо ждать, что придумают депутаты в Совете пятисот, либо превысить свои полномочия и пойти на coup d’état! Для второго варианта, на который, собственно, и рассчитывал Наполеон, в Совете старейшин у него недоставало сторонников, а у тех, кто хотел бы его поддержать, - смелости.
Итак, Совет пятисот час за часом переприсягал, а Совет старейшин ждал, что за этой процедурой последует. День клонился к вечеру, и Наполеон начал терять терпение. Во главе своего штаба из военачальников и политиков, среди которых были два члена Директории (Сьейес и Роже Дюко), он с утра расположился в большом кабинете по соседству с залом заседаний Совета старейшин на первом этаже Сен-Клудского дворца. Сюда к нему весь день чуть ли не поминутно входили депутаты-брюмерианцы и его адъютанты с новостями или за инструкциями. Новости были, как правило, безрадостные, а к концу дня подоспела и тревожная: будто бы якобинцы из Совета пятисот «послали эмиссаров в Париж, чтобы взбунтовать предместье»[1136]. Терпению Наполеона пришел конец. Он решил, как и накануне, лично вмешаться в ход событий, чтобы развернуть его в нужную сторону и форсировать.
К 16 часам Наполеон вошел в зал заседаний Совета старейшин. Его сопровождали брат Жозеф, генерал Л. А. Бертье, секретарь Л. А. Бурьен и несколько адъютантов. Старейшины встретили генерала столь же напыщенно, как и днем ранее, но еще более настороженно. Он же при виде 250 одетых в красные тоги идолообразных фигур с каменными лицами вновь испытал чувство неловкости и неуверенности в себе, которое вообще не было ему свойственно, но в те дни и только в обращении к парламентариям проявлялось так, что даже шокировало очевидцев[1137]. И в этот раз, как и накануне, речь его была сбивчивой, нервной - без присущей ему точности, ясности, убедительности, хотя, по совокупности свидетельств, и не настолько, чтобы он, как уверяет нас А. Кастело, «бредил», «лопотал» и «нес ахинею»[1138].
«Граждане! - обратился он к старейшинам. - Вы стоите на краю вулкана. Позвольте мне говорить с откровенностью воина... На меня клевещут, говорят о Цезаре и Кромвеле, о каком-то военном правительстве... Если бы я его хотел, разве поспешил бы я сюда, чтобы поддержать народных представителей? Время не терпит. У Республики нет больше правительства. Остается только Совет старейшин. Вы должны безотлагательно принять меры. Я здесь, чтобы выполнить ваш приказ. Спасем Республику! Спасем свободу!»
«А конституция?» - выкрикнул кто-то из депутатов. «Конституция? - подхватил Наполеон и после паузы заговорил жестко. - Вы сами уничтожили ее акциями 18 фрюктидора, 22 флореаля, 30 прериаля[1139]. Ее уже никто не уважает».
Услышав громкий ропот недовольства, Наполеон попытался смягчить сказанное и польстить старейшинам, чтобы добиться взаимопонимания: «Я рассчитываю только на Совет старейшин и не надеюсь на Совет пятисот, где есть люди, которые желали бы вернуть нам Конвент, революционные комитеты и эшафоты, где заседают теперь вожди этой партии».
Однако ропот в зале не утихал, и тогда Наполеон по-военному сорвался на угрожающий тон: «Если погибнет свобода, на вас падет ответственность за это перед вселенной, потомством, Францией и вашими семьями!» С этими словами он вышел из зала заседаний, и вся его свита, естественно, последовала за ним.
