После такого триумфа легко было понять бонапартистов, которые еще до конца дня 18 брюмера готовы были праздновать полную и окончательную победу своего кумира, видя, как готовы идти за ним в огонь и в воду его войска и как он устранил Директорию, а Совет старейшин подмял под себя. Но самые проницательные из них, в первую очередь Сьейес, а главное сам Наполеон, не позволяли себе расслабиться, понимая, что пока еще
Дело в том, что на противоположном берегу Сены в Бурбонском дворце заседал другой Совет - пятисот, нижняя палата Законодательного собрания. Совет пятисот имел право законодательной инициативы, т. ч. мог принимать любые законы, которые Совет старейшин затем обсуждал, утверждал или отклонял. Но расстановка политических сил в Совете пятисот была совершенно иной, нежели у старейшин: больше 200 якобинцев, решительно настроенных против «генеральского своеволия», множество колеблющихся и лишь малая часть депутатов, готовых поддержать coup d’état.
Утреннее заседание Совета пятисот 18 брюмера открылось значительно позднее, чем в Совете старейшин, - между 11 и 12 часами. Председательское кресло занял президент Совета Люсьен Бонапарт. Не обращая внимания на попытки якобинцев выяснить сейчас же, что означают парламентские слухи о каком-то заговоре, он дал слово секретарю. Тот прочел декрет Совета старейшин о переводе обеих палат Законодательного собрания в Сен-Клу. Люсьен сразу же прервал заседание, отложив его, согласно декрету, на завтра, когда обе палаты соберутся в Сен-Клу.
Депутаты-якобинцы не стали возражать против декрета верхней палаты, но занялись обсуждением и согласованием возможных действий на следующий день. Тут подсуетился Бернадот. В отличие от других генералов-якобинцев, Журдана и Ожеро, он не мог примириться с тем, что Бонапарт сыграет ту самую роль, которая так манила его самого. Поэтому Бернадот предложил якобинцам такую идею: пусть Совет пятисот в соответствии с декретом Совета старейшин назначит Бернадота командующим войсками на равных правах с Бонапартом, что приведет к созданию дуумвирата: рядом с генералом старейшин - генерал пятисот. «Итак, - комментировал эту идею дуумвирата А. Вандаль, - Бернадот питал необычайную надежду - подняться с помощью парламентского декрета на одну высоту с Бонапартом, стать с ним рядом, на равной ноге, с задней мыслью устранить его, если обстоятельства сложатся благоприятно, остаться одному хозяином положения и распоряжаться им»[1126].
По совокупности данных из разных источников Альбер Вандаль заключил, что якобинцы в Совете пятисот
Верные Наполеону члены («брюмерианцы», как стали называть их в те дни) Совета пятисот, безусловно, информировали его - так или иначе - об этой «крупной опасности». Владея такой информацией, он понимал, что подчинить себе нижнюю палату законодателей будет гораздо труднее, а конституционно договориться с ней практически невозможно. Сьейес разделял его опасения и от страха перед возможной неудачей заговора, что грозило и его голове, и его «сабле» гильотиной, предложил единственное, как он полагал, радикальное средство успешно осуществить coup d’état: немедленно арестовать якобинских вожаков и тем самым обезглавить оппозицию. Наполеон отказался наотрез.
«Было бы ребячеством объяснять этот отказ щепетильностью по отношению к Конституции или чрезмерным уважением к личной свободе, - так разъяснял позицию Наполеона А. Вандаль, и с ним нельзя не согласиться. - Истинная причина разногласия крылась в том, что Сьейес держался революционных традиций. Бонапарт же все хотел сделать по-новому <...>. Сьейес не допускал, что революцию можно довести до конца, не прибегая к революционным приемам. Бонапарт был достаточно уверен в себе, в своем могуществе, в своей неотразимости, чтобы позволить себе обойтись без крайних мер, чтобы присоединить к своей силе красивую декорацию - роскошь великодушия. Все слишком крутые меры, казалось ему, исказили бы картину им организованного переворота и шли вразрез с его собственным взглядом на свое возвышение; главной его задачей было добиться власти не только без кровопролития, но и без борьбы, без насилия, чтобы прежние авторитеты и партии всюду сами сошли со сцены»[1128].
