Уверенность в себе, в своей неотразимости всегда сочеталась у Наполеона с готовностью к любому риску, но и не исключала (на всякий случай!) осмотрительности. Так и теперь: он не мог бы даже подумать о том, что затеял Сьейес (частным образом, негласно нанял для себя экипаж и приказал кучеру держать лошадей наготове так, чтобы в любой момент, если дело обернется плохо, бежать из Парижа[1129]). Но и Наполеон, при всей своей уверенности в успехе, соблюдал необходимый минимум осторожности. В ночь на 19 брюмера он, ложась спать, сказал Л. А. Бурьену: «Ну, сегодня было не так уж плохо. Посмотрим, что будет завтра», и положил возле себя заряженный пистолет[1130].
Тем временем всю ночь с 18 на 19 преданные Наполеону войска держались настороже. Ланн, охранявший политический центр Парижа - дворец Тюильри, приказал своим солдатам спать вооруженными, не снимая сапог. Париж в те часы казался то ли уныло спокойным, то ли настороженным: улицы города с вечера были пусты, проливной дождь в промозглой тьме угнетал парижан, вызывая у них ощущение сырости, холода, неопределенности.
К воскресному утру 19 брюмера (10 ноября) дождь в Париже закончился, но погода оставалась ненастной - под стать настроению большинства, пожалуй, политиков из обоих лагерей.
Наполеон, как и накануне, еще в предрассветные часы поднял на ноги свой штаб, отдавая приказы, инструкции, советы, предупреждения. Малонадежные части войск, не служившие ранее под его командованием, оставили в столице и заперли в казармах. Преданные ему войска Наполеон приказал рассредоточить и в Париже и в Сен-Клу. Командовать всеми соединениями пехоты и кавалерии в Сен-Клу он поручил генералу Ж. М. Серрюрье.
Сам Наполеон выехал из Парижа в Сен-Клу в карете. Его сопровождали генералы, адъютанты и эскадрон кавалерии. Перед отъездом он простился с Жозефиной. Она в тот час была как никогда нежна и встревожена. «Когда он садился в карету, чтобы ехать навстречу судьбе в Сен-Клу, - пишет об их прощании Андре Кастело, - она, стоя у окна, разрыдалась. Кем она будет завтра? Либо королевой Франции, как предсказала ей гадалка, либо вдовой расстрелянного генерала»[1131].
Наполеон в то утро будто бы не единожды повторял и боевым соратникам и даже самой Жозефине, что их ждет
Проезжая «навстречу судьбе» по улицам Парижа, Наполеон мог быть доволен, видя, как приветствует его проснувшийся спозаранку столичный люд. Но даже в самом близком его окружении были и такие заговорщики, кто, подобно Сьейесу, мрачно прогнозировал любой, даже гибельный для себя исход своего «не женского дела». Так, вслед за Наполеоном, в отдельном экипаже ехали его секретарь Л. А. Бурьен и адъютант А.-М. Лавалетт. На площади Согласия, у зловещего места казни Бурьен сказал своему спутнику: «Мы будем ночевать сегодня в Люксембургском дворце или сложим головы здесь»[1133].
Тем временем якобинцы в Совете пятисот готовились дать бой «генеральским выскочкам», причем иные из них, как уверяла одна из парижских газет, «подкрепляли себя обильными возлияниями». Более всех «подкреплялся» депутат Гюг Дестрем - «великан» и «колосс», как его называли, атлет громадного роста и неимоверной физической силы, который (мы это увидим) громко заявит о себе в кульминационный момент 19 брюмера. Войдя навеселе в зал заседаний, он похвастался перед коллегами цитированием великого якобинца Жоржа Дантона: «Смотрите, у меня еще голова на плечах!» - «Это не лучшее из того, что ты имеешь», - заметил его приятель[1134].
Заседание Совета пятисот открылось в 13 часов пополудни. Открыл его президент Совета Люсьен Бонапарт. Первым занял трибуну «свой» для бонапартистов депутат Шарль Годен. Он предложил назначить особую
