Когда речь заходит об историческом значении битвы при Маренго, исследователи нередко задаются вопросом: кто же выиграл эту битву - Наполеон Бонапарт или... (нет, не Мелас, конечно) Дезе? Например, Жан Тюлар прямо утверждает, что победой при Маренго «французы были обязаны вовремя подоспевшему Дезе, а не полководческому гению Бонапарта», и что в трактовках самого Наполеона «роль Дезе оказалась преуменьшенной, а заслуги первого консула ― преувеличенными»[1419]. Такова же точка зрения Эмиля Людвига и А. 3. Манфреда[1420]. Но тот же Людвиг признает как «утешение» для Бонапарта главное: «...план всей кампании и этой битвы разработал он один, а согласно этому плану Дезе и надлежало появиться в определенное время»[1421]. Именно в этом и заключается суть дела, здесь собака зарыта: Наполеон спланировал генеральную битву (заранее определив даже ее место), все предусмотрел, сдерживал натиск превосходящих сил противника в ожидании Дезе, дождался его (зная, что он придет) и довел сражение до победы.
Итак, победа Наполеона при Маренго означала губительный удар по второй антифранцузской коалиции. Вместе с тем это был решающий шаг на пути к утверждению единоличной власти Наполеона во Франции. X. Беллок, в принципе, верно определил, что «подлинное самодержавие Бонапарта начинается не с брюмера, а с Маренго»[1422]. Д. С. Мережковский сказал об этом более высокопарно, с присущим ему пафосом и не без преувеличения: «Маренго, победа побед ― Наполеонова солнца полдень»[1423]. Чтобы лучше понять этот - не международный, а национальный ― аспект значения битвы при Маренго, надо познакомиться не только с тем, как встретили Наполеона после Маренго во Франции (тогда говорили: «Франция обезумела от радости»), но и с тем, как себя вела, на что надеялась и что планировала в его отсутствие ― до Маренго ― оппозиция.
Сразу после Маренго Наполеон задержался на неделю в Милане, чтобы упорядочить массу дел по управлению воссозданной им Цизальпинской республикой. В частности, он наладил взаимоотношения новой республиканской администрации с католической церковью и официально присутствовал (в парадной форме) на торжественном молебне в Миланском соборе, а в Павию выезжал для того, чтобы вновь открыть там университет, основанный еще в 1390 г. и закрытый в 1799 г. австрийцами. Но 25 июня, оставив много начатых дел незаконченными, Наполеон неожиданно выехал из Милана и помчался в Париж.
«Что же заставило первого консула поспешить с возвращением?» ― спрашивает А. 3. Манфред и сам дает точный ответ на свой вопрос: «Дурные вести»[1424]. Дело в том, что Наполеон, отправляясь в поход на войну, строго предписал второму консулу Ж. Ж. Камбасересу и министру полиции Ж. Фуше следить за возможными происками оппозиции и напоминал об этом с театра военных действий[1425]. Ни о каких фактах подобного рода ни Камбасерес, ни Фуше первому консулу не доложили, но из частных источников, которыми тот всегда располагал сверх официальных, ему стало известно, что Париж и чуть ли не вся Франция взбудоражены слухами о грядущих, причем скорых, переменах в судьбе Республики.
Напряженность ситуации, сложившейся таким образом в отсутствие Наполеона, очень выразительно обрисовал Е. В. Тарле. Надеюсь, моему читателю не покажется слишком длинной и, главное, скучной эта цитата из классической монографии Евгения Викторовича: «Во всей Франции было неспокойно. Роялисты ждали со дня на день гибели Бонапарта в альпийских пропастях; известно было также, что австрийская армия очень сильна и что ее артиллерия сильнее французской. Ходили слухи о близкой английской высадке в Вандее. Шуанские вожди, Кадудаль и его товарищи, считали реставрацию Бурбонов делом не только решенным, но и близким. Ждали только сигнала: известия о смерти Бонапарта или о поражении французской армии. В Европе, даже нейтральной, тоже с напряженным вниманием следили за развитием событий. Здесь тоже ждали победы австрийцев, чтобы примкнуть к коалиции против Франции. Бурбоны готовились к путешествию в Париж»[1426].
В такой ситуации растерялись и заколебались даже консулы (второй и третий), министры правительства - Карно, Талейран, Фуше, даже родные Наполеона - брат Люсьен и сестра Элиза, которые заодно и с левыми, и с правыми оппозиционерами начали рассуждать о кардинальных переменах в случае, если первый консул проиграет войну или, хоть и выиграет ее, сам погибнет. А. 3. Манфред не ошибался, а только преувеличивал то, что происходило на самом деле, говоря:
