Развлекались обитатели и гости Мальмезона по-разному. Наряду с шахматами и реверси (вид карточной игры) любили кавалеры и дамы консульского двора озорную игру в горелки. Сам первый консул участвовал в ней с мальчишеским азартом, причем обязательно плутовал, мешая другим бежать, сам раньше сигнала «горим!» срываясь с места. «В таких случаях, - вспоминала очевидица, будущая герцогиня Лаура д’Абрантес, - Наполеон сбрасывал сюртук и мчался как заяц, вернее, как та газель, которой он скармливал весь табак из своей табакерки, подуськивая ее гоняться за нами, и чертова скотина разрывала нам платье, а порой хватала нас за ноги... Однажды после обеда была хорошая погода. Первый консул скомандовал: “Играем в горелки!”. И вот уже сюртук на земле, а покоритель мира носится, как старшеклассник»[1562].
Нам трудно представить себе такого («как старшеклассник») Наполеона - первого консула Франции. Но не придумала же герцогиня д’Абрантес эти пассажи с игрой в горелки! Должно быть, и «покорителю мира» хотелось иной раз переключиться с мировых проблем на детское озорство, чтобы мозг и сердце могли отдохнуть от перегрузки, тем более что и в собственной стране, во дворце и в семье первого консула возникали такие проблемы, которые поддавались решениям с еще большим трудом, чем мировые. Самыми болезненными для Наполеона были житейские распри Жозефины с его мамой Летицией, братьями и сестрами, а его самого - с Жозефиной.
Собственно, взаимная неприязнь всего клана Бонапартов и Жозефины не таила в себе никаких загадок, изначально и до конца оставаясь понятной и неискоренимой. Мама Летиция, братья и сестры первого консула раз навсегда отказались признать Жозефину - эту «блудницу» и к тому же «старуху» - достойной парой их сыну и брату, демонстративно называя ее (за глаза, разумеется) не иначе как «гражданкой Богарне». Жозефина после неудачных попыток расположить их к себе стала отвечать им ледяной холодностью, а у Наполеона искала сочувствия и поддержки, но первый консул мог только потребовать от своих корсиканских сородичей, чтобы они не смели дурно отзываться о Жозефине в его присутствии. Главное же, он сводил общение Жозефины с мамой Летицией и ее чадами к минимуму. В остальном ему приходилось мириться с таким подобием кровной мести Бонапартов «гражданке Богарне».
Но вот с главным в его глазах недостатком самой Жозефины, а именно с ее расточительством, он мириться не захотел. Его, привыкшего смолоду к скромности, донельзя раздражала маниакальная страсть жены к роскоши. Когда он узнавал, что она купила себе за год больше 600 платьев (даже Мария-Антуанетта имела их не больше 170!) и 1000 пар перчаток, он приходил в бешенство и, случалось, швырял в камин ее драгоценнейшие индийские шали[1563]. Однажды Жозефина призналась секретарю первого консула Л. А. Бурьенну, что накопила долгов на 1 млн 200 тыс. франков, но боится назвать Наполеону всю сумму долга и просит его оплатить 600 тыс.[1564] Наполеон, «сперва потеряв дар речи от огромности суммы»[1565], согласился погасить долг жены, но потребовал, чтобы впредь она не допускала подобного мотовства.
Что было делать Жозефине после такого требования? Ведь у нее оставались еще 600 тыс. франков долга, а хотелось и платьев, и шалей и, конечно же, изобилия драгоценностей еще больше, чем прежде. Так супруга первого консула Республики ввязалась в финансовые аферы торгового дома Гуассон через подставное лицо, которым стал ее давний поклонник, автор «Марсельезы» (с 1795 г. и по сей день национального гимна Франции) К. Ж. Руже де Лиль[1566]. Афера, однако, полуоткрылась, и, хотя Жозефина в ответ на упреки мужа в мошенничестве долго твердила свое излюбленное «нет! нет! нет!..», Наполеон все-таки заставил ее признаться и покаяться, после чего вновь простил жену. Сгладило ли ее раскаяние и его прощение начавшийся разлад между ними и скрепило ли их супружеское согласие? Едва ли. Но Жозефина могла быть довольной и щедростью мужа, и его очередным прощением. Фредерик Массон, пожалуй, был прав, заметив по этому поводу, что «никогда еще женщине не платили лучше за то, что она обманула мужа».
Вообще, как ни любил Наполеон Жозефину, а позднее Марию Валевскую, он никогда не терял из-за них (не говоря уже о других женщинах), головы, ибо для него всегда, по точному определению Гертруды Кирхейзен, «самой первой возлюбленной было государство»[1567]. Возможно, как раз после и под впечатлением супружеских измен Жозефины - с учетом ее куртизанского прошлого - Наполеон стал излишне строго судить всю женскую половину человечества, усматривая ее грехи в легкомыслии, непостоянстве и... болтливости. 30 октября 1800 г. после венчания приятельницы всех Бонапартов Лауры Пермон с генералом А. Жюно первый консул, едва поздравив ее, сказал внушительно: «Запомните: вы должны все видеть, все слышать и обо всем сразу же забывать. Прикажите вписать эти слова в ваш герб!»[1568]
