Но в конце концов если не казнь, то арест герцога Энгиенского и суд над ним Наполеон оправдывал государственными соображениями. За три дня до смерти он вскрыл конверт с текстом уже составленного завещания, прибавил к нему что-то и опять запечатал. Оказалась, добавлена была такая запись: «Я велел арестовать и судить герцога Энгиенского потому, что этого требовали интересы и безопасность французского народа. В то время граф д’Артуа, по его собственному признанию, содержал в Париже 60 убийц. При таких обстоятельствах я снова поступил бы так же»[1778].
Тот факт, что и в изгнании до последних дней жизни, в разговорах с Э. Лас-Казом, Б. О’Мира, У. Уорденом и наконец в завещании Наполеон постоянно обращался к судьбе герцога Энгиенского, приводит нас к выводу: он претерпевал борьбу между чувством и долгом, мучился угрызениями совести. Должно быть, он вспоминал, как умоляла его помиловать герцога Жозефина: бросилась к его ногам и, когда он, отстранив ее, пошел к выходу из кабинета, «ползла за ним на коленях до самой двери»[1779]. Близко знавший его свидетель расправы с герцогом барон Этьен-Дени Паскье так прокомментировал последнее добавление Наполеона к его завещанию: «Вопреки ему самому, я верю в его угрызения: они преследовали его до гроба. Терзающее воспоминание внушило ему прибавить эти слова в завещание»[1780].
Итак, в душе Наполеон считал расстрел герцога Энгиенского излишней жестокостью. Но в принципе расправиться с «Высочайшей Светлостью», членом королевской семьи (арестовать, судить, возможно сослать его за тридевять земель, в Гвиану) за юридически не доказанную причастность к англо-роялистскому заговору первый консул намеревался с заведомой целью - дать острастку Бурбонам и предупредить европейские дворы, что против своих - явных и тайных - врагов он будет бороться беспощадно, невзирая ни на какую «голубизну» их крови. Именно в те весенние дни 1804 г. он заявил о себе: «Я - Французская революция!»[1781] Это был вызов.
Заговоры и войны отвлекали Наполеона в годы консульства от того, что он считал тогда (и признает на склоне лет) главным делом всей своей жизни и деятельности, - от разработки законодательных основ утвердившегося во Франции после 18 брюмера 1799 г. политического и социального режима. Этот режим, по его замыслу, должен был обеспечить сохранение всех основных завоеваний революции и гарантировать Францию от реставрации феодальной монархии, но в то же время позволить ему, первому консулу Республики, закрепить все его достижения не только в нормах капиталистического общества, но и в форме
В начале XX в. видный российский историк А. С. Трачевский обратился к своим читателям с такими словами: «У нас уже Петр I в 1700 г. приказал боярам “сидеть у Уложения”. Потом разные комиссии для Уложения, не исключая “Большой”[1783], почти не прерывались в течение всего XVIII века, пока-то мы доросли в 1833 г. до какого ни на есть Свода. И теперь уж с каких пор сидим мы у исправления этого Свода! Мы-то вполне можем оценить такое чудо: Кодекс Наполеона был изготовлен в четыре месяца, а через полгода его обнародовали»[1784].
Уникальная оперативность разработки Кодекса Наполеона объяснялась парадоксальным воздействием внутренних и внешнеполитических обстоятельств: заговоры и войны, с одной стороны, отвлекали первого консула от работы над Кодексом, но с другой - заставляли его форсировать эту работу, как выяснилось (на удивление современников и потомков), не во вред ее качеству.
Все началось с того, что 12 августа 1800 г. Наполеон учредил специальную комиссию с заданием подготовить проект Кодекса. В нее вошли четыре первоклассных юриста (самые авторитетные тогда во Франции, причем все - с умеренными республиканскими взглядами). Жан-Этьен-Мари Порталис (1746-1807), полумонархист и ярый католик, был назначен председателем комиссии. Его коллегами стали: бывший защитник Людовика XVI 74-летний Франсуа Дени Тронше (1726-1806) и бывший президент Законодательного собрания Франции 1792 г. Жан Виго де Преамене (1747-1825), а также Жак де Мальвиль (1741-1824) - при Наполеоне сенатор и граф, а при Людовике XVIII пэр и маркиз. Кстати, все четверо по юридическому статусу были адвокатами.
