Еще один, возможно, последний эпизод в спортивной карьере нашего героя окрашен в столь характерные для него оптимистические тона. На закрытом первенстве общества «Динамо» в поднимании тяжестей, которое проходило с 1 по 3 декабря 1926 года, в тяжелом весе выступало двое — Мач и Солоневич. «Оба дали одинаковую сумму — 1036 фунтов», как гласит итоговый протокол[256]. Так что из «большого спорта» Иван Лукьянович, скорее всего, ушел все-таки победителем.
За месяц до своих последних соревнований по тяжелой атлетике, в ноябре 1926-го, он пришел на Николаевский (ныне Ленинградский) вокзал проводить брата, которого отправляли на пять лет на Соловки:
«Помню: уже с утра, холодного и дождливого, на Николаевском вокзале собралась толпа <…> Вместе со мною была жена брата, Ирина, и был его первенец, которого Борис еще не видал: семейное счастье Бориса длилось всего пять месяцев <…>
Поздно вечером, часов около 11-ти, кто-то прибежал и крикнул: «везут». Все бросились к тупичку, на который уже подали арестантские вагоны. Тогда — это были только вагоны, настоящие, классные, хотя и с решетками, но только вагоны, а не бесконечные телячьи составы <…>
Полусогнувшись, из дверцы «ворона» выходит Борис. В руках — мешок с нашей последней передачей, вещи и провиант. Лицо стало бледным, как бумага, — пять месяцев одиночки без прогулок, свиданий и книг. Но плечи — так же массивны, как и раньше. Он выпрямляется и своими близорукими глазами ищет в толпе меня и Ирину. Я кричу:
— Cheer up, Bobby!
Борис что-то отвечает, но его голоса не слышно: не я один бросаю такой, может быть, прощальный крик <…>
Публика расходится, мы с Ириной еще остаемся. Ирина хочет продемонстрировать Борису своего потомка, я хочу передать еще кое-какие вещи и деньги. В дипломатические переговоры с караульным начальником вступает Ирина с потомком на руках. Я остаюсь на заднем плане. Молодая мать с двумя длинными косами и с малюткой, конечно, подействует гораздо сильнее, чем вся моя советская опытность.
Начальник конвоя, звеня шашкой, спускается со ступенек вагона. «Не полагается, да уж раз такое дело»… Берет на руки сверток с первенцем: «Ишь ты, какой он… У меня тоже малец вроде этого есть, только постарше… ну, не ори, не ори, не съем… сейчас папаше тебя покажем». Начальник конвоя со свертком в руках исчезает в вагоне. Нам удается передать Борису все, что нужно было передать…»[257].
Ирина с грудным ребенком (первенца назвали Георгием в честь небесного покровителя скаутов) жила у своих родителей, и комната на Тверской осталась в полном распоряжении Ивана. Но он из нее сбежал. В семи комнатах жило восемь семей — и это было бы еще полбеды. Шум примусов, крики детей и даже советский идиотизм домкома еще как-то можно было пережить. Но полчища клопов доконали окончательно, и Солоневич устремился на поиски нового жилья. На окраинах Москвы хозяйничали те же домкомы, а вот в ближайших пригородах можно было попытать счастья:
