<…> Он старался работать, старался изо всех своих сил — но у него не хватало тренировки. А старался он из соображений такого рода:
Когда я более или менее выяснил, что Коля собирается работать в «Голосе России» совсем всерьез — я решил с ним на эту тему поговорить: нельзя же подставлять мальчика опасности, не предупредив его об этом.
Я, помню, сидел за пишущей машинкой и ко мне вошел Коля. Я ему очень обстоятельно объяснил, что работа в «Голосе России» принадлежит к числу очень опасных профессий. Коля посмотрел на меня флегматически и стоически и спросил — нет ли у меня папиросы. Папироса нашлась. Коля закурил, засунул руку в карманы — и его дальнейший разговор на великом, свободном и могучем русском языке может быть передан преимущественно многоточиями. В очень литературной обработке — он звучал приблизительно так:
— Ну и хрен с ним. А я это и без вас знаю. Так что же — так-то, так-то и так-то: струсить?
Коля не струсил. <…>
Но когда я еще один раз завел с Колей разговор о том, что, может быть, ему стоило бы найти себе несколько более многообещающую и несколько менее опасную профессию, чем работа в «Голосе России», то Коля посмотрел на меня совсем уж волком:
— А у вас, дядя Ваня, есть причины считать меня трусом и прохвостом?
Таких причин у меня не было. Мы пожали друг другу руки и поцеловались — не совсем последний раз, но последний раз в Колиной жизни. Последний раз был такой.
Когда, после взрыва, мы перенесли агонизирующую Тамочку на ее кровать или, вернее, на остатки кровати, то почти рядом с этой кроватью лежала левая половина Коли — не вся половина. И я улучил момент, когда в комнате никого не было, стал на колени и приложился к тому очень немногому, что осталось от Коли — еще одного русского мальчика, положившего свою душу за Россию»[561].
Душевное состояние нашего героя, как видим, и через месяц после трагедии было крайне тяжелым. Слухи о том, что Солоневич сошел с ума или, как минимум, ушел в запой, многие русские эмигранты воспринимали совершенно всерьез.
Однако за эти сорок дней «душевнобольной» успел решить вопрос с переездом в другую страну. Вариантов не было: только национал-социалистическая Германия гарантировала безопасность писателю-антисоветчику. Иван Лукьянович потом горько шутил: переезд в Германию можно бы назвать ошибкой, но ввиду отсутствия выбора — не о чем и говорить.
В архиве министерства иностранных дел Германии сохранилась папка документов, которые предшествовали въезду Солоневичей в Третий Рейх. Ее открывает письмо Ивана в МИД, датированное 21 января 1938 года, то есть написано оно было за две недели до софийского взрыва.
«8 декабря 1937 года, — говорится в нем, — я обратился в Германское Посольство в Софии с просьбой о получении визы на въезд в Германию для меня и моего сына Юрия.
Из прилагаемого письма от Эссенского Издательства можно видеть, что я автор книг «Потерянные» и «Побег из советского рая» (два тома «России в концлагере» — И. В.) и имею намерение посетить Германию для чтения нескольких докладов о современном положении в Советском Союзе. Мой сын Юрий, 22-х лет, готов сделать доклад о советской молодежи для Гитлер-Югенд на немецком языке, так как владеет им хорошо.
