«Поданный Иваном Лукьяновичем в самом начале войны смелый меморандум на имя Гитлера заставил немцев насторожиться. Еще опьяненные своим первоначальным успехом «на Востоке», они не могли понять, как может герр Золоневич отказываться от предложенного ему крупного поста в «правительстве» его «родной» Белоруссии, заявляя, что предпочитает должность швейцара у министра пропаганды Всероссийского правительства — посту министра пропаганды в правительстве Белоруссии. Они не могли понять и той дерзости, с которою Иван Лукьянович, со свойственной ему прямотой, предупреждал Фюрера, что война против России и против Русского народа приведет к разгрому и гибели Германии! В те годы такая смелость не могла быть допущена, и герру Золоневичу предложили поселиться в глухой деревушке Померании, без права выезда из нее. А Восточное министерство, само собою разумеется, почуяло в нем ярого врага и свою ненависть распространило и на всех так или иначе с ним связанных — и на «его штабс-капитанов» в первую очередь»[692].
Однако знаменитая книга Солоневича «Россия в концлагере» в годы Второй Мировой стала, наконец, известна не только эмигрантам, но и тем, кто остался на Родине. Она имела широкое хождение среди советских военнопленных уже во время Финской войны (об этом писал, например, бывший в финском плену Иван Твардовский, брат знаменитого поэта), но гораздо более активно использовалась немцами в пропагандистских целях на оккупированных территориях СССР. Несмотря на ссылку автора, а также на многочисленные отказы Ивана Лукьяновича сотрудничать с генералом А. А. Власовым, «Россия в концлагере» была одной из немногих современных русских книг, которая — в том числе и на страницах периодических изданий — издавалась при немцах в России. Известно, что ее главы печатались в ставропольском «Утре Кавказа» и в одесской «Молве»[693]. Нет сомнений, что перечень изданий со временем расширится.
Редактор «Утра», писатель Борис Ширяев так описывает историю появления в газете очерков Солоневича:
«В сентябре 1942 года в редакцию газеты «Утро Кавказа» в гор. Ставрополе пришел зондерфюрер Георгий Карлович Эрхардт, русский немец, эмигрировавший из Петербурга в 1918 году. Эту газету редактировал тогда я, и Эрхардт дал мне на несколько дней почитать одну из привезенных им с собой русских книг. Это была «Россия в концлагере» И. Л. Солоневича. Я видел ее в первый раз, и до того не знал имени этого журналиста, так как мало интересовался спортом, в области которого он работал в советской прессе до 1934 г.
Первые же строчки, прочтенные наугад на открытой середине книги И. Л. Солоневича, не только приковали мое внимание, но как будто охватили мою душу и унесли ее во времени на 20 лет назад, на Соловки, на каторгу.
— Ведь это же самое, тот «SOS» — «Спасите наши души» — сигнал бедствия, который писали мы, соловецкие каторжники, своей кровью на баланах, предназначенный для экспорта в свободный мир. Это наш вопль, наш крик отчаяния, для многих из нас предсмертный крик, но выраженный в художественной, полной глубокого трагизма литературной форме! И. Солоневич тоже писал ее кровью. Кровью своего сердца.
Я читал, не отрываясь, сидя за моим редакторским столом, а через мое плечо те же строчки уже прочитывал секретарь редакции Михаил Матвеевич Бойков, в прошлом тоже подсоветский каторжник, а в настоящем — редактор выходящей в Буэнос-Айресе газеты «Новое Слово».
Мы переглянулись с ним и без слов поняли друг друга.
— В набор! В печать! Отдельными главами…
Так было в редакции. А в типографии, куда попала «Россия в концлагере», впечатление от нее было, может быть, еще глубже. Наборщики не захотели нам возвращать ее тотчас же, и попросили оставить у них на несколько дней. Пришлось согласиться. Они читали ее вслух ночами. Переплели в парчовый переплет и, вброшюровав несколько листов веленевой бумаги, написали на них горячие, идущие от самого сердца, слова благодарности автору. Они знали выкрикнутую И. Солоневичем страшную правду.
Я не слыхал о другой книге, имевшей такую рецензию. Многие очень большие писатели могут позавидовать И. Л. Солоневичу. Он действительно потряс сердца своим словом, потряс потому что, это слово шло на само деле от его пылающего любовью и негодованием сердца. В этом была ее сила»[694].
Судя по всему, в Ставрополе речь шла еще об эмигрантском издании «России в концлагере», потом последовало и немецкое — на русском языке, «для восточных территорий»[695].
