В письме, разосланном соратникам в декабре 1940 года, Иван Лукьянович сообщал: «Закрытие «Родины» совпало по времени с ее почти безнадежным финансовым положением. Никаких иных источников, кроме подписной платы у нас не было. <…> Война нарушила все почтовые связи. Большинство стран оказалось вообще закрытыми для всякой издающейся заграницей литературы. Внутри стран стала свирепствовать всяческая цензура. Валютные ограничения перешли в валютные запреты — и задолженность представителей за газеты — доходящая до миллиона лева (около 12 000 долларов) оказалась замороженной»[690].
Вторая Мировая вовсю полыхала в Европе, из всех эмигрантских изданий летом 1940-го оставались белградский «Русский Голос» и берлинское «Новое Слово». Голос публициста Солоневича умолк на долгих восемь лет, а слово запечатлевалось на бумаге в надежде на то, что рукописи все-таки не горят.
«Появление И. Л. Солоневича на нашем унылом эмигрантском горизонте ознаменовалось так называемым «пробуждением» эмиграции, — писал в конце 1939 года в «Нашей Газете» один из «штабс-капитанов», подписавшийся «Галлиполиец Г. К.». — В чем, собственно, состояло это «пробуждение»? Пришли Солоневичи, написали книги о современной России, все увидели, что там до сих пор идет борьба, и воспряли духом. Если борьба, то, значит, возможна победа. А если победа, то, значит, и нам может быть лучше. Поэтому все, начиная от рядового Ивана Ивановича до из ряда вон выходящего генерала, «пробудились». Похвалы Ивану Лукьяновичу сыпались со всех концов мира. «Ах, такой и этакий Иван Лукьянович! Вы нас, можно сказать, спасли от духовной смерти… Вы нас снова сделали русскими… Теперь мы чувствуем, что мы единая, монолитная сила… Теперь мы все от мала до велика объединились в одном мощном патриотическом порыве»… Генералы похлопывали И. Л. по плечу: «Здорово вы это, И. Л…. Мы здесь двадцать лет бьемся, чтобы растормошить это стоячее болото, а вы бабахнули одну книжонку — и болота как не бывало… Море!.. Бушующий океан»…
Сдержанность проявили только представители печати. Сначала старались замять, оттиснуть опасного конкурента. Но потом и они должны были признать, что «Солоневич, конечно, кое-что сделал»… Растормошенные и пробудившиеся решили, что главное дело сделано. Почувствовали себя русскими, объединились в одном порыве — что же еще нужно?
Теперь вот И. Л. напишет еще одну книжонку, составит программу, объяснит, что и как нужно устроить в России — и мы все за ним. Он такой умный и такой чудный — этот Иван Лукьянович… Вот он говорит, что нужен монархизм — а мы, собственно говоря, всегда монархистами и были. Насчет программы мы с ним тоже спорить не станем. Если нужен столыпинский мужичок — пусть будет, Господь с ним. И с православием согласны… И с антисемитизмом согласны… Словом, такое единение и такая монолитная сила, что слезы на глазах наворачиваются. Но дело оказалось сложнее. И. Л. пробудил эмиграцию не только для того, чтобы ахать и приносить клятвы. Ему было понятно, что если до сих пор было болото, то, значит, нужно было что-то переделать. В болоте, как известно, водятся только черти. А для того, чтобы создать что-нибудь серьезное, нужно было о чем-то подумать. И. Л. предложил эмиграции подумать вместе с ним. С этого момента и началось то «разлагательство», о котором завопили наши верхи. Нужно было прощупать наши застывшие принципы и традиции, нужно было пересмотреть основы, на которых строились наши организации, наши школы, наша печать, наша политическая и идеологическая работа»[691].
Будем считать это, пусть и несколько преждевременным, но подведением итогов довоенной деятельности Ивана Солоневича в эмиграции, ведь, по большому счету, мало что изменилось вплоть до рубежного 1941 года, когда Германия напала на СССР.
Ссылка в «глухую померанскую деревушку» сопровождалась запретом на политическую деятельность, в том числе и журналистскую. Причиной столь суровых санкций стал меморандум, посланный И. Л. Солоневичем на имя Гитлера. Вот как описывает этот эпизод биографии Ивана Лукьяновича его верный соратник В. К. Левашов-Дубровский:
