«Совсем недавно, в марте 1947 — (сорок седьмого!) года я очень хотел есть. Не в первый раз и не я один: также хотели есть мой сын, его жена и мой внук. И есть было нечего: очередная посылка от наследников Нэтти Бумпо нам, наследникам Гегеля, где-то застряла по дороге. Я шатался по перелескам и размышлял о всяческой пище. Вспоминал о тех исполненных черной реакцией годах, когда можно было зайти в любой кабак и заказать там яичницу или что-либо иное столь же реакционное.
Мечты были вполне утопическими. Шагах в ста от меня я вдруг заметил какой-то копошащийся клубок. Мои репортерские глаза заметили огромную хищную птицу, что-то доедающую, а мои футбольные ноги понесли меня к ней. Это было что-то вроде морского орла, и доедал он — без карточек — какого-то кролика. Орел был огромен. Он расправил свои самолетные крылья и встретил меня угрожающим клекотом. Я сгреб основательный сук: дело шло о struggle for life — о пище. Так мы стояли оба: писатель и птица. Я сделал несколько шагов вперед. Птица еще выше подняла свою орлиную голову. Я снял пальто, обернул его вокруг левой руки, как плащ тореадора, и стал наступать. Птица заклекотала еще раз — потом, видимо, признав мое культурное превосходство — взмахнула крыльями и улетела. На земле оказались задние ноги кролика, остальное птица уже успела съесть. Я эти остатки поднял. Мы их сжарили и съели. Ну — чем не Питекантропия?
Возвращаясь с птичьими объедками домой, я вспоминал о прогнозах, пророчествах и обещаниях: Конта и Канта, Гегеля и Маркса, Милюкова и Керенского, Ленина и Сталина, Гитлера и Геббельса. <…> О птичьих объедках никто не сказал ничего: этого ни наука, на научная политика как-то не предусмотрели»[732].
Конечно, большинство ди-пийцев мечтали поскорее покинуть послевоенную Германию и хлопотали о визах — в Австралию, США, Канаду, страны Южной Америки. Латиноамериканский вариант обычно оказывался наиболее доступным. Солоневич тоже в итоге остановился на Аргентине. За несколько месяцев до отъезда, уже почти решенного, он написал письмо Н. Е. Парамонову, издателю с дореволюционным стажем. Крупный донской промышленник, товарищ председателя Донского Круга, он был основателем издательства «Донская Речь», вполне либерального. В своем революционном идеализме, как и многие, разочаровался уже будучи эмигрантом. В 1946 году Парамонов стал вновь издавать «книжки для народа», в основном русских классиков. Интересно отметить, что еще в 1938 году, сразу после переезда в Германию, Солоневич давал адрес Парамонова в качестве контактного своим корреспондентам.
В письме издателю (судя по всему, это февраль 1948 года) отражены взгляды Ивана Лукьяновича на современную международную обстановку, личный быт, планы на будущее. Так что приведем его полностью — по тексту публикации М. Б. Смолина в книге «Загадка и разгадка России», куда вошли материалы из неизданного архива Ивана Солоневича:
«Дорогой Николай Ельпидифорович!
