Между тем, не без влияния Дубровского, не оставив, конечно, своих полемических выпадов и анализа общеполитической ситуации в эмиграции и в мире, Солоневич в этот период времени склонялся к более глубоким аналитическим построениям. В центре его внимания были события рокового февраля 1917-го. Еще в 1949 году он опубликовал серию статей «Миф о Николае Втором». В 1950-м из-под его пера вышла «Великая фальшивка Февраля» — ее он дописывал до самой смерти и к окончательной версии, которую потом издал Дубровский, можно было бы присовокупить еще около десятка статей, последние — «Фальшивка Мартобря» и «Постскриптум к статье о Саковиче» вышли в марте 1953 года. Годом раньше в двух номерах «Нашей Страны» вышла статья «Трагедия Царской Семьи». Сегодня без этих произведений творчество Солоневича представить трудно.
«Прошло, по меньшей мере, четыре месяца, как И. Л. Солоневич выслан, но мне не попадалось, даже в монархической прессе, статей или заявления, проникнутых сочувствием к пострадавшему соотечественнику-эмигранту», — сетовал гр. А. А. Ивановский (очевидно — псевдоним)[783].
«Нужно действительно страдать распространенным недугом: «День — да мой! А ндраву моему не перечь!», чтобы в самый канун «решительного боя с большевизмом» содействовать высылке из небольшевистской страны искреннего антибольшевика», — возмущался он[784]. Однако был не совсем прав. Со всех концов света слышались голоса поддержки. Среди них был и голос парижского представителя «Нашей Страны», владельца книжного магазина «Кама» А. П. Кривошеев. В письме от 4 сентября 1950 года Дубровский писал ему: «Я получил много писем, но ни одно из них не тронуло меня так, как Ваше. Ни одно из них не дышало той сердечностью, с которой написано Ваше письмо и ни в одном из них я не нашел того понимания моего положения и тяжести взятой мною на себя задачи, которыми проникнуто Ваше. Искреннее Вам и супруге Марии Владиславовне спасибо за все то, что в этом письме отразилось»[785].
Но оставим на некоторое время рассказы о тяготах эмигрантской жизни. Да и сам Солоневич ответил бы примерно следующим образом: «в СССР и не так страдают». Главное отличие было все-таки в возможности сказать свободное слово — слово, которое отзовется, может быть и не сейчас, через десятилетия. И это слово он сказал в своей главной книге: недописанная «Белая Империя» превратилась в изданную в сокращении «Народную Монархию». Бывает и так.
Следующая глава — да простит читатель — опять прерывает последовательность изложения событий. Как говорили в старину: «примите и проч.»
