Эмигрантская публицистика — особый вид творчества. В полемическом задоре можно не стесняться в выражениях, если ты, конечно, лоялен к властям страны проживания. Но есть и подводные камни: те, кто не могут ответить тебе печатно и публично, всегда способны пустить в ход донос — опять же под прикрытием лояльности. Солоневич в выражениях не стеснялся — не стали стесняться в средствах и его оппоненты.
Как утверждает Н. Казанцев, еще «месяца за два до высылки имелись сведения, что против Ивана Лукьяновича ведется кампания. Он этому не придавал особого значения, так как никогда и нигде не касался местных дел и политики. Всякие же доносы эмигрантов не считал заслуживающими ни тревоги, ни внимания»[780].
В кабинетах и канцеляриях считали по-другому. И разбираться в тонкостях политической борьбы этих странных русских не собирались.
Наступил некий час икс, и Солоневича пригласили в соответствующее учреждение. Вели себя вежливо, ни в чем не обвиняли, не требовали никаких объяснений. Просто показали папку с доносами, исходящими буквально изо всех кругов эмиграции — от социалистов, солидаристов, монархистов и так далее. Рассказали, что все эти доносы описывают его деятельность как вредную, нарушающую мирную жизнь русской колонии, и — предложили покинуть страну.
Самым простым решением был переезд в соседний Уругвай, тем более визы для этого не требовалось.
Конечно, снова напрашивается параллель с довоенным «Голосом России»: после высылки Солоневича «Наша Страна», как прежде и «Голос России», оказалась в полной зависимости от энергии и талантов ближайшего соратника В. К. Левашева-Дубровского. Руководить «органом монархической мысли» Иван Лукьянович мог только посредством переписки.
Дубровский, взваливший на себя теперь совершенно непосильную ношу — вдвоем с женой тащить этот воз под названием «Наша Страна», пытался охлаждать пыл Ивана Лукьяновича, ведь могли последовать и следующие доносы, и следующая высылка. «Ты только посмотри «с холодным вниманием вокруг», что творится в эмиграции, — убеждал он Солоневича в письме от 27 сентября 1950 года. — Грызутся все. Каждый, кому доступна пишущая или типографская машина, делает это печатным способом, кому недоступна — бегает с доносами. Мне кажется, что на этом фоне очень выгодной была бы серьезная позиция и линия, устремленная в будущее, мимо этого гнусного настоящего. Для этого ты должен переключить свои мысли в другую плоскость и заставлять машинку не «местию дышать», а рисовать те «контуры будущей России», которые ты ведь можешь сделать настолько интересными, что люди будут зачитываться. Надо подумать и об издании «Белой Империи»[781].
Солоневич не сдавался, у него были свои резоны:
