А дальше была то ли смешилка, то ли ужастик… Больше смахивало на ужастик. На въезде в загогулину, ведущую к крыльцу дома, такси остановили непонятные, мрачные ребята с бицепсами-трицепсами и в длинных черных плащах. Их было четверо. Лица у них были суровые, как у братьев-монахов в новых фильмах про всякие секты и прочих дракул, появившиеся в Москве вместе с Перестройкой. Именно такие ребята, а может быть, и именно эти, были способны толкаться ночью под его дверью. Было непонятно, как им не удалось вскрыть замок? Саша таких фильмов не любил, но пару-тройку посмотрел из любопытства. Такие же монашистые люди были в любимом Сашином триллере про одну известную проститутку. Фильм назывался странно «История О». Это была на самом деле вовсе не буква «О», а ноль. Только раз десять просмотрев фильм, до Саши это доехало. История женщины, которая оказалась по жизни нулем. История эта хоть и была очень сильно эротическая, но потрясла его моральные устои основательно. Там тоже по экрану бродили мрачные личности вот в таких плащах и с такими же рожами. Эти мрачные личности и превратили молодую, цветущую женщину в полный ноль, извращенчески и без всякого удержу таская ее по многочисленным кроватям, как по одному, так и целыми стаями! Долбашили бедную бабу целыми сутками… Саше стало страшно. Сейчас и его запустят в эти казематы и сделают из молодого и талантливого человека, певца и композитора, обыкновенный нуль без палочки!!! Захотелось бежать куда глаза глядят, и без оглядки… Подумалось: «Господь дал тебе свободу! Убрал это страшилище, Аллу, с твоей дороги. Ты радоваться должен и галопом бежать к Алене! Что ты здесь делаешь? Зачем тебе все вот это? Эти рожи… Эти шпионские ужасы… Эта жуткая баба Алла… Эта ведьма Катя? Зачем? Ты, любимый мой мальчик, полный идиот и кретин! Дождался счастья в жизни? Вот сейчас тебя и накормят полным кайфом! Захлебнешься собственной слюной, которую пустил в ожидании сладкого на ужин! И еще неизвестно, что эти «мальчики» сейчас с тобой сделают! Если это какая-то страшная секта, могут и кастрировать, и изнасиловать показательно… а могут и в жертву своему Сатане принести… В общем, будут делать из тебя, мой мальчик, ноль… Зеро…».
К высокому, овальному крыльцу шли в сопровождении мрачных ребяток пешком, когда на улице стало чуть смеркаться. На дворе все еще была весна.
На верхней ступеньке площадки стоял полноватый мужчина с совершенно голой головой, одетый во все черное и тоже какое-то длинное, с очень важным видом вельможи, немного суровый, и какой-то кичливый. Голову его держал высокий воротник, отчего шея лежала сверху, нависая над воротником, и как бы отрезала толстую часть с головой от остального тела. Это было неприятно. Рядом с ним стояла Алла, тоже одетая во все черное и длинное. Лицо ее было непроницаемое и чужое. Она смотрела над ними, куда-то вдаль. И только Катя изображала цветущее солнышко на утренней зорьке. Она улыбалась и светилась радостью. Они стали подниматься по ступеням прямо к Алле и незнакомцу, а Сашину черепушку стала сверлить шальная мысль: «Не верь глазам своим. Вспомни анекдот про забор! Там тоже написано «хуй», а на самом деле доска! Так и эта улыбающаяся кикимора рядом может оказаться доской с занозами… И чебордахнут меня этой доской по темечку, а потом печенку и сердце вырежут и сожрут с солью, капая моей молодой кровушкой на свои мрачные одежды…»
– Здравствуйте… – скрипучим голосом выдал толстомордый, сменив маску лица почти молниеносно, и сдвинулся навстречу. Голос оказался не только скрипучим, но и каким-то педерастическим с нотками жеманной старой барыни. Он был неприятным и мерзковатым. «Мальчонки» застыли на краю первой ступеньки, как в боевике. Все четверо скрестили на груди руки и дружно расставили в правильном, прямо театральном, порядке ноги. Они стояли на одинаковом расстоянии друг от друга. Вид у них был устрашающий и очень «гостеприимный» типа «и нет тебе пути назад…»
Толстомордый медленно и как-то лениво подошел сначала к Кате, поцеловал ее в губы, но как-то ритуально, а потом повернул свое лицо к Саше и улыбнулся натянутыми губами, как марионетка на сцене.
«Ну вот, начались знакомства… – мелькнуло в голове. – Это, наверное, их «Азазелло» местного разлива. Сейчас будут охмурять, а к вечеру и съедят на второе без гарнира, запивая моей кровушкой, слитой из всех веночек моих в какой-нибудь кубок с черепами, или как в «Мастере и Маргарите» сделают для этого кубок из моей черепушки…»
Под желудком защемило и стало безвоздушно и противно.
Алла подошла к нему после толстомордого и поцеловала в щеку, как будто он был деревянный чурбан или тряпичная кукла без эмоций. На ее лице тоже не было написано ничего. Ни чувств, ни этих самых эмоций. В Сашином желудке опять стало нехорошо…
