– Вот и пришли, – сказала Лили.
Мы оказались в переулке между двумя домами. По заднему фасаду одного из них тянулась лестница, которая вела в квартиру на втором этаже.
– Еще одна тупость, из-за которой я застряла здесь: извела все деньги на аренду квартиры, хотя ее следовало бы купить, понимаешь?
Я кивнул, хотя Лили, вероятнее всего, не разглядела этого в потемках.
Мы стояли посреди переулка.
– Иди сюда, – позвала Лили. – Ты такой милый!
Я попытался обмануть себя, но не получилось. С того момента, как мы встретились в баре, мне даже в полупьяном состоянии было ясно, к чему это все приведет. Невзирая на груз тревог и мыслей, я знал, чем закончится встреча с Лили, и потому, когда она шагнула вперед и поцеловала меня, нисколько не удивился.
Как не удивился и пару минут спустя, когда мы оказались у нее в спальне.
Я ни разу не изменял Поле и боялся, что потом мне будет худо. Но теперь, когда все случилось, я разве что слегка оцепенел, только и всего. Потом мы с Лили лежали в кровати, и я постарался скрыть от нее, как, потягиваясь, кошусь на прикроватную тумбочку, где стоят часы. Стрелки показывали одиннадцать девятнадцать. Дежурство Полы заканчивалось в полночь, и у меня оставалось меньше часа, чтобы покинуть чужую постель и добраться домой.
– О чем ты думаешь? – спросила Лили.
Как тут ответишь? На самом деле я думал, что влип в самый что ни на есть гребаный стереотип: мужик сорока одного года изменяет жене. Причем с женщиной, которая в семнадцать лет была у него первой. Еще я думал о мешке с двумя миллионами долларов, припрятанном в оружейном шкафу. Думал о том, как настойчиво Пола убеждала меня вернуть эти деньги. Смешно было даже пытаться подобрать нужные слова, чего я и раньше не умел, а сейчас и подавно. Но явно следовало что-то сказать Лили.
– Я думаю, что было хорошо.
– Я тоже так думаю, – подхватила она. А потом, за мгновение до того, как я встал, чтобы пойти домой, добавила: – А еще думаю вот о чем: ты серьезно хочешь уехать?
– Вот тебе правда: я не знаю, когда ты умрешь, – сказала я Габриэлле. – И никто не знает.
– Но дело плохо, так?
– Не слишком хорошо. Но ремиссия вполне возможна.
– А какие у меня шансы?
Я не ввожу больных в заблуждение, это противоречит моей личной и профессиональной этике, но выдавать слишком много информации я тоже не вызывалась, в особенности шестнадцатилетней пациентке. Всегда лучше уклониться от ответа.
– Я не врач и не видела твоей истории болезни, – сказала я.
– Папа говорит, что Господь исцелит меня. Как вы думаете, это правда?
– Теперь мы лезем в какие-то слишком глубокие материи, тебе не кажется?
– Значит, неправда?
– Твой отец в это верит. Его право. Я стараюсь уважать чужую точку зрения.
– Но не считаете ее правильной.
Габриэлла угадала. Даже в нашей маленькой больнице мне с лихвой хватало бессмысленных трагедий: насилие над детьми, автокатастрофы, да мало ли что. Когда насмотришься на такие вещи, невозможно верить в милосердного Бога, который приглядывает хоть за кем-нибудь. Но как сказать об этом умирающей шестнадцатилетней девочке? Правильный ответ: никак. Молчи в тряпочку.
– Я не вру пациентам. Но и не обязана обсуждать с ними любые вопросы, которые взбредут им в голову.
– Значит, вы избегаете ответа.
– Верно. Или как-нибудь хитро меняю тему.
– Как, например?
– Ты в каком классе?
– Я на домашнем обучении. Думаю, если ходила бы в школу, была бы в десятом.
– Какой у тебя любимый предмет?
– Погодите, вам правда интересно или это вы хитро сменили тему?
– Ответ «да» на оба вопроса. Так какой у тебя любимый предмет?
– Биология. А у вас какой был?
– И у меня тоже. Из всех моих одноклассниц только мне нравилось препарировать лягушку.
– У вас было много кавалеров в школе?
– Нет.
– Ой, я вам не верю. Вы замужем?
– Нет.
– А были?
– Слишком много вопросов.
– Извините.
– Нет. Я никогда не была замужем.
– Почему? Вам нравятся девушки?
– Вовсе нет. Просто среднее качество мужчин Локсбурга несколько ниже оптимального.
Это развеселило девочку, и я рассмеялась вместе с ней.
– Нет, ну серьезно! – продолжала настаивать Габриэлла. – Вы же такая хорошенькая, почему нет?
– Если снять маску, я уже не буду такой хорошенькой. У меня шрам после операции по поводу врожденного уродства. Поэтому мне трудно сходиться с людьми. Я имею в виду – в романтическом смысле.
Мы обе немного помолчали. Потом я сняла маску и продемонстрировала шрам.
– Все не так ужасно. Вы все равно хорошенькая.
– Спасибо на добром слове.
– Это правда, – заверила Габриэлла. – Я бы не стала вам врать.
