Выкрикивая все это, я рванулся вперед и теперь орал прямо ей в лицо. Она отступила назад на шаг, другой. Я продолжал напирать, пока у нее за спиной не оказалась стена. Отступать жене было больше некуда. Нас разделяло, наверное, дюйма три.
– Я задал тебе вопрос! Кем ты себя считаешь? Может, проблема в тебе, а? Ты всегда такая правильная, такая милая! Только, блин, бездетная!
Пола переменилась в лице. Стоило мне только произнести эти слова, и я понял: отныне она будет жить с раной в душе, которая никогда не затянется.
Чтобы помешать жене сказать что-нибудь, а может, от отвращения к себе, я схватил ее за плечи. Тряхнул.
– Ты убиваешь меня, Пола! Разрушаешь мою жизнь!
Даже если бы я ударил ее дюжину раз, это было бы не так жестоко. Пола была слишком ошеломлена, чтобы говорить, и я оттолкнул ее к стене, по которой жена сползла на пол. А потом скрючилась на полу и разрыдалась.
Я взял бутылку бурбона, направился с ней к машине, залез внутрь и уехал прочь из дома, подальше от жены.
Мы с Габриэллой никак не могли успокоиться.
Вспоминали каждое мгновение последних двух часов, начиная с того, когда увидели на заправке Келси в отчаянном положении («Получается, придурки, которые ее лупили, все-таки были правы!» – заявила Габриэлла. Я возразила: «Значит, в принципе людей можно бить?» Габриэлла: «Нет! Но ее, наверное, можно. Не знаю. А ты как думаешь?» – после чего разгорелись двадцатиминутные дебаты о преступлении и наказании), перешли к эпопее с добыванием сигарет для управляющей стоянкой трейлеров, обсудили знакомство с Полом в баре, потом – пистолет и ту опасность, в которой я оказалась, когда явилась к Келси («Этот Лестер уже, наверное, в тюрьме, и полицейские смазывают замки жидкостью с его рожи!» – хохотала Габриэлла). Возбуждение заставляло самые незначительные мелочи вырастать у нас в головах: «А помнишь, как он уже собирался закрыть магазин?!», и мы не меньше двух раз пересказали друг другу каждый эпизод. Обсуждение не стихало на протяжении всего пути по Центральной Пенсильвании, через Лихай-Вэлли и вдоль нижнего кряжа гор Поконо.
Лишь по прошествии двух часов мы наконец выговорились, замолчали и уставились в лобовое стекло. Дорога длиной в двести миль в основном пролегала среди лесов и редких ферм. Земля за пределами автострады зачастую была погружена во мрак и, казалось, тянулась во все стороны без конца и края. Порой, поглядывая вниз, в долину, мы замечали огни какого-нибудь одинокого городка, а потом проезжали мимо него, чтобы больше никогда в жизни его не увидеть. При мысли об этом во мне поднялась странная тоска по всему тому, что я уже не узнаю, не увижу или не пойму. Крошечные огонечки в беспросветной тьме заставили меня посочувствовать и тем, кто обитает в этих богом забытых местах, и тем, кто ночь за ночью проезжает через Локсбург и ощущает то же самое по отношению ко мне. Нам с этими людьми не суждено встретиться, да и почти весь остальной мир никогда не узнает о нашем существовании.
– У меня в жизни не было такого крутого приключения, – сказала Габриэлла, когда мы въехали на мост через Делавэр, пересекли границу штата и оказались в Нью-Джерси. Было около четырех утра, и моя пассажирка стала настраивать радио в поисках песни Брюса Спрингстина, раз уж мы находились теперь в его родном штате. Где-то через полчаса ее попытки увенчались успехом, и мы стали подпевать «Дороге грома».
– Мужчины ведь на самом деле не такие, как Брюс Спрингстин, да? – спросила Габриэлла, когда песня окончилась.
– Даже сам Брюс Спрингстин не такой, как Брюс Спрингстин, – ответила я. – Всё можно романтизировать, даже совсем неромантичные вещи. Искусство именно этим и занимается.
– Я никогда ни с кем не потрахаюсь, – заявила Габриэлла, явно намереваясь меня шокировать.
– Невелика потеря, – брякнула я, ничуть не смутившись.
– Серьезно?
Мне нелегко было избавиться от привычных границ, которые я установила между собой и пациентами. В больнице, особенно при общении с подростками, я придерживала язык, корректировала свои высказывания или смягчала их. Но сейчас-то какой смысл переживать? Ни одно мое слово не будет впоследствии использовано против меня. И жалоб никто не подаст. Ради блага Габриэллы я могла себе позволить быть честной. Может, и ради собственного блага тоже.
– Серьезно, – заверила я. – У меня это было всего один раз, и… ну, Спрингстин точно в ближайшее время ни о чем таком спеть не захочет.
– Расскажешь?
– Господи, неужели и правда надо?
– Совершенно необходимо. Жги!
Я вздохнула с показной театральностью. Правда, как по мне, воспоминание было скорее унылым, чем драматичным. Но я начала:
– Полтора года назад я стала думать: «У тебя тридцатник на носу, а ты все еще девственница». Не то чтобы это неправильно. Хотя погоди: все-таки неправильно, если тебе не хочется быть девственницей. Неправильно быть трусихой и… одинокой, если тебе и этого не хочется.
– И ты решилась.
– Да. Я решилась.
– И?.. Не стесняйся. Я никому не скажу, обещаю. В смысле, мне ведь недолго осталось…
– Я расскажу тебе эту историю, если перестанешь говорить подобные вещи.
