– Ну так верни деньги.
Я сделал глоток бурбона.
– Помогает? – поинтересовалась жена.
– Нет.
– И что? Вернешь деньги?
– Нет.
– Тогда мы их сожжем. Вот что нам надо сделать: сжечь все купюры до последней. И доказательств не останется.
– Я не стану сжигать два миллиона долларов. Ни за что. Это мои деньги. Даже не проси.
– Тогда о чем нам говорить?
– Слушай, давай уедем во Флориду. Или куда-нибудь еще, куда захочешь. Возьмем деньги. И еще… мы говорили об усыновлении, но было слишком дорого. А теперь нет.
– Так вот для чего все это? Ради детей? Хочешь прикупить одного на ворованные деньги?
– Ты не хочешь ребенка?
– Это кем же надо быть, чтобы задать мне такой вопрос?
– Я неудачно выбрал слова. Извини.
В кухне стало тихо. Пола выдвинула стул, собираясь сесть, но передумала и осталась на ногах. Она пристально посмотрела на меня и отвернулась. На лице у нее было написано горе. А потом она произнесла слова, которые, возможно, носила в душе лет десять, а то и больше, но никогда не разрешала им сорваться с губ.
– Каждую ночь каждой недели каждого года я молила Бога о беременности. И каждый месяц запиралась в ванной, увидев кровь на белье, и рыдала в скомканное полотенце, а потом говорила тебе, что придется попробовать еще раз, и делала вид, будто все это не имеет особого значения. Но это имело огромное значение, Нейтан. Самое большое значение в моей жизни. Год за годом я наблюдала, как все остальные катят детские коляски и приводят ребятишек в больницу. Среди родителей попадались откровенно дерьмовые, и я спрашивала Бога: «Почему ты дал детей им, но не дал мне? В чем я провинилась? Что я такого сделала, Бог?»
– Может, сейчас мы получили ответ.
– Это не ответ. Ты спрашиваешь, хочу ли я ребенка? Больше всего на свете. Но не за эти деньги. Я не возьму их. Вот мой ответ.
– Меня засадят за решетку, Пола. В тюрьму Кэролл-Вэлли. Вот где я окажусь. Там и умру.
– Значит, давай сожжем эти деньги. Или выбросим в лесу.
– Когда твоему пациенту станет лучше, он пришлет кого-нибудь из своих дружков-наркодилеров, чтобы пырнуть меня ножом.
– Я сказала тебе свое мнение. Чего еще ты хочешь?
– Чего я хочу? Смотри, ты говорила, что Келли завтра вечером вывезет из больницы ту вашу пациентку, девочку с раком. Что они выйдут через кабинет МРТ, где нет видеонаблюдения.
– Я тебе по секрету говорила. Не проболтайся никому.
– Я хочу, чтобы ты открыла мне эту дверь, когда они уедут.
– Зачем?
– Чтобы я мог войти и… поговорить с тем парнем.
– А если ты наговоришь ему всякого, а он тебя не послушается?
– Вот тогда и решу что-нибудь.
– А если тебя увидят?
– Скажу, что мне захотелось проведать человека, которого я спас. Вполне нормальное желание.
– А если он подцепит от тебя инфекцию?
– Знаешь что? Я очень на это надеюсь. Парень заслужил смерть. Он же чертов наркодилер, варил мет и, возможно, убил сотни людей. Он умер бы, будь в нашем мире справедливость.
– Нейтан, к чему ты клонишь?
Я не мог ответить. Я даже самому себе боялся признаться в собственных намерениях, которые, похоже, начали формироваться еще в день пожара. Мысли о них мельтешили на периферии сознания, и легко было убедить себя, что их якобы не существует. Пола по-прежнему не сводила с меня глаз. Мы оба знали, что я намерен сделать с жертвой пожара. Наконец жена сказала:
– Ты так себя ведешь, что тебя страшно пускать в больницу. Боюсь, как бы ты не сделал чего с этим парнем. Видел бы ты свои глаза: так и бегают. И еще…
– Я буду на месте в половине одиннадцатого и постучу в дверь кабинета МРТ.
– Она останется запертой. Я не открою тебе.
– Пола…
– Ты не придешь завтра вечером в больницу. Не постучишь в эту дверь. Я знаю тебя, Нейтан Штульц, знаю, какой ты на самом деле. Ты – человек, который нарядился Санта-Клаусом, чтобы принести мне завтрак в постель, когда я однажды подхватила грипп на Рождество. Вот ты какой. Но эти деньги отравили твое сознание. Напряжение, в котором ты живешь и в котором по твоей милости живу сейчас я, все эти дикие замыслы – даже знать не хочу, что тебе взбрендило сделать с пострадавшим на пожаре парнем, – стресс, паранойя, злость… это все от жадности. На самом деле ты не такой. Но сейчас сам не понимаешь, что делаешь. Не можешь увидеть. Но я-то вижу.
– Что ты несешь? Прекрати.
– Что подумали бы твои родители?
Не могу сказать точно, какими именно словами я ответил. Это все равно что пытаться сосчитать, на сколько острых осколков разлетелся стакан с бурбоном, когда я швырнул его в стенку. Жена будто поднесла горящую спичку к взрывчатке, которая скопилась у меня внутри. Мне недоставало лишь повода, чтобы взорваться, и она дала мне его, упомянув моих отца и мать.
В тот момент в меня вселился дикий зверь. Я бросился к Поле.
– Мои родители? Какого хера ты их приплела, сука? Думаешь, хорошим быть легко, да? Ни рожна ты не знаешь. Пытаешься сделать из меня зайчика, а я не зайчик. Ты не знаешь, какой я! И никогда не знала! Ты не знаешь, насколько я ненавижу этот город и этот дом! А сама-то ты кто, Пола? Кто ты, мать твою, такая?
