Когда я, расстроенный потерей термометра (вопреки общепринятому мнению, что частые потери притупляют чувство сожаления по их поводу, у меня с потерей каждого термометра, это чувство, напротив, обострялось), залез в свою палатку, Уилл уже спал. Я сразу обратил внимание на некоторое изменение привычной конфигурации потолка. Наветренная юго-восточная сторона палатки, у которой лежал предводитель, прогнулась под тяжестью набившегося между чехлами снега. «Если ветер не ослабнет, то потолок может и не выдержать», – подумал я, залезая в спальник, но усталость после непривычно долгого отдыха и некоторая растрепанность чувств, вызванная безвременной кончиной термометра, отогнали прочь дурные предчувствия, и я уснул. Однако спать пришлось недолго. Около часа ночи я проснулся из-за какого-то шума с половины предводителя. Одного взгляда в его сторону было достаточно, чтобы понять, что мои худшие опасения начинают сбываться. Потолок палатки непосредственно над Уиллом провис настолько, что тот мог бы без труда достать его рукой, если бы вдруг высунул ее из спальника. Предводитель, которого, судя по его беспокойному ворочанию и кряхтению, терзали какие-то смутные предчувствия надвигающейся беды, благоразумно не высовывал из мешка ни рук, ни головы. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы остановить процесс погребения предводителя на полпути до финиша. Первым делом я вылез из мешка и угостил потенциальную жертву разгулявшейся стихии столь любимым ею шоколадом, для чего мне пришлось изрядно пошарить рукой в изголовье его спального мешка с тем, чтобы отыскать скованный отчаянием рот предводителя. Затем я выбрался из палатки для оценки обстановки и сразу же пожалел о том, что не переоделся. Мой дивный спальный костюм, который я берег как зеницу ока и надевал только на свидания со спальником, моментально был залеплен летящим с востока снегом. Поскольку я был еще совсем тепленьким, прямо с постели, снег этот таял, и я, естественно, быстро промок. Но отступать было поздно и некуда. Наша палатка, изяществом и женственностью форм которой мы так гордились, не выдержала суровых ударов стихии и, что называется, прогнулась, вопреки призывам Макаревича, под окружающий ее «изменчивый мир»! Обращенная к ветру ее восточная сторона была сильно вогнута внутрь, трубки каркаса еще недавно отзывавшиеся в наших руках приятной и все побеждающей упругостью, приобрели какую-то замысловатую форму. К счастью, все оттяжки были целы. Я подтянул их, как мог, и решил на этом ограничиться, поскольку, стоя на ветру во влажном спальном костюме при температуре минус 10 градусов, страшно замерз. Доложил ситуацию предводителю и мы решили… все-таки попытаться уснуть и дотянуть до рассвета, ибо и в Гренландии, как у нас в России, утро вечера мудренее.
Все-таки как «велик и могуч» наш русский язык! Взять хотя бы это слово «мудренее». Стоит только перенести слегка ударение с последнего слога на предпоследний – и, вместо того чтобы, согласно приведенной пословице, решить все проблемы, долгожданное утро только их усугубляет. Ну, а в том же английском попробуйте то же слово «wiser»[35]! Как вокруг него ни прыгай, все одно! Когда я проснулся в 4 часа, утро, увы, оказалось мудренее и именно с ударением на предпоследнем слоге. Перед моим взором предстала ужасная картина. Предводитель лежал в позе спеленутого, положенного набок и приготовленного к кормлению младенца и тихо стонал, боясь неосторожным движением и лишним шумом вызвать сход нависшей над ним снежной лавины. От нашей некогда вместительной палатки осталась ровно половина, правда, лучшая ее часть, которую занимал я. Стена и потолок со стороны Уилла, прогнувшись, соединились, и как раз на месте их рокового стыка оказался мешок предводителя со всем его содержимым. Уилл был практически полностью парализован и не мог сделать ни единого движения, более того, мне показалось, что он и дышит-то с трудом. Ситуация принимала опасный оборот. Я понял, что прогулкой в спальном костюме здесь уже не обойтись, поэтому, одевшись по-походному в штормовку и маклаки, решительно выбрался наружу. В неотрывно следивших за моими приготовлениями глазах лежавшего под обломками «Eurekа» предводителя затеплилась искорка надежды.
