Вчера вечером уже во время нашего товарищеского ужина было слышно, что ветер набирает силу. Сильная поземка перешла в низовую метель. Отсутствие снежных юбок у внешнего чехла нашей палатки приводило к тому, что летящий снег легко проникал в пространство между наружным и внутренним чехлами и скапливался там. Мы были вынуждены периодически осаживать его наступательный пыл, стряхивая его вниз ударами кулаков по поверхности внутреннего чехла в местах наиболее интенсивного скопления снега. Но вскоре эта мера перестала быть эффективной: снег накопился по всему внутреннему периметру палатки и уровень его продолжал неуклонно расти. В 21 час, когда все гости разошлись по палаткам, я выбрался на улицу на очередной метеосрок. Ветер явно усилился, но все еще не был штормовым. Мне показалось, что сильно потеплело. Доверяя своему испытанному носу больше, чем термометру с подозрительной шкалой Фаренгейта, я решил проверить термометр, хотя бы по одной точке – точке замерзания воды. Забравшись в палатку, я быстро приготовил смесь снега с талой водой и измерил ее температуру. Каково же было мое удивление, когда вместо положенных 32 градусов по Фаренгейту, соответствующих испытанному нулю по Цельсию, я увидел на шкале термометра только 24 градуса! Да, он явно занижал температуру и делал нашу жизнь еще более трудной, а радиорепортажи более героическими! Чтобы не расстраивать предводителя, очень болезненно относившегося ко всякого рода повышениям температуры и ослаблениям ветра, я решил потихоньку разобраться с этим феноменом сам. Уже первого взгляда на термометр было достаточно, чтобы понять причину явления.
Спиртовый столбик был разорван в нескольких местах, очевидно, от постоянной тряски. Один из самых доступных способов восстановления целостности спиртового столбика – это плавный нагрев термометра до воссоединения его разобщенных частей. Мне удалось довольно быстро соединить столбик в его низкотемпературной части, но верх его в районе отметок 90 и 100 градусов все еще не поддавался. И вот тут-то Фаренгейт сыграл со мной злую шутку. Я, воспитанный в лучших традициях советской температурной школы, которая зиждется на двух краеугольных камнях температурометрии: точка кипения воды – 100 градусов, точка замерзания – нуль!
И вот теперь, надеясь подогнать столбик своего термометра к отметке 100, я опустил его в практически кипящую воду… Красный столбик сначала на мгновение замер, а затем с негодованием бросился вверх и, столкнувшись с запаянной верхушкой колбы, гневно с легким щелчком выплюнул ее в мою кружку. Эффект был потрясающим! Некоторое время я тупо смотрел на вполне целый термометр с идеально заполненным красным спиртом капилляром. Как это могло случиться?! Четвертый термометр за экспедицию! И все это было моих рук делом! Я мысленно проклинал себя, Цельсия, Фаренгейта и всех тех, кто как-то причастен к одновременному существованию различных систем единиц измерения, досталось и фунтам, и ярдам, и футам, и милям, и градусам, а кое-что, по-моему, перепало и шиллингам с пенсами, но я вовремя остановился. Конечно же, 100 градусов по Фаренгейту – это примерно 35 градусов по Цельсию, а я его кипятком нашим, настоящим, где умещается по меньшей мере 240 красных от злости маленьких фаренгейтов. Но, увы, этому конкретно термометру уже нельзя было помочь ничем кроме, как остудить его, упрятав в снег где-нибудь метрах в двадцати от палатки, что я и намеревался сейчас, пока никто не видит, сделать. И сделал, не вызвав никаких подозрений со стороны готовившегося ко сну предводителя, привыкшего к моим частым выходам из палатки. Погода ухудшалась на глазах. Плохо различимые сквозь пелену летящего снега палатки казались какими-то особенно съежившимися, жалкими и необитаемыми. Собак можно было едва распознать по вытянутым в линию равноудаленным снежным холмикам. Им предстояла нелегкая ночь, впрочем, как вскоре выяснилось, и нам тоже…
