Конь мчался прямо на запад. Огородам, свалкам и многочисленным печам для обжига кирпича вскоре пришла на смену открытая местность. Ажурное плетение еще голых ветвей проносилось над головой. Голубое небо казалось невообразимо высоким. Февральский день был одним из тех редких дней, которыми можно насладиться, только оставив лондонские туманы за спиной. Не прошло и часа, как конь и всадник уже влетали в кованые ворота. Они скакали по длинной подъездной дороге, а скот, бродивший тут и там за ограждением, пугливо шарахался при их появлении. Конюх выбежал им навстречу, едва Абдиэль остановился у парадного крыльца Грэнхем-Холла, загородного дома Мег. Входные двери стояли нараспашку.
Дав бросил конюху поводья и взбежал по ступеням крыльца. Дворецкий поспешно посторонился. Оставляя на полу грязные следы, Дав торопливо шагал по знакомым коридорам.
Мег сама открыла дверь своей гостиной. Она еще не сняла длинный плащ, а в руках держала муфту. Должно быть, карета только-только привезла ее из города, потому что на лице ее все еще оставались следы слез.
– Вот и весна, – произнесла она. – Говорят, в лесу уже видели подснежники. Так как ты все равно уже совершенно промок, мой дорогой Дав, и перемазался не хуже охотничьей собаки, то, может, ты хочешь пойти посмотреть на подснежники?
– Ты пыталась сбежать за границу? – спросил герцог. – Даже не повидавшись прежде со мной? Боже мой, Сильвия! Неужели ты подумала, что кто-нибудь из нас троих желал тебе зла, а тем более смерти на виселице за государственную измену?
В камине весело пылал огонь, и ее замерзшие лицо и руки постепенно отогревались. Лакей препроводил ее к герцогу без всяких вопросов. Она предстала перед ним как важная дама – в шелках и атласе, с перьями на шляпе и с меховой муфтой.
Ившир принял ее в той самой голубой гостиной с маленькой башенкой-балконом, где она сегодня утром упала в обморок.
– Ты пришла выбранить меня за Берту? Я заслужил упреки. Я использовал твою горничную, не поставив тебя в известность.
– У нее свои проблемы. Возможно, она использовала вас как второстепенное лицо своей собственной драмы. Уже не важно. Она сбежала. Но как же странно я себя чувствую, сидя здесь в надетой на меня позаимствованной сбруе и делая вид, что я настоящая дама!
Герцог откинулся в кресле и свел ладони перед собой домиком. Кожа его приобрела сероватый оттенок, как старая бумага, и отчетливо выделялся красный след пореза на щеке.
– Но ты и есть настоящая дама! Теперь, когда с миссией, которую ты выполняла для меня, покончено, Джордж Уайт может исчезнуть навсегда. Собственно говоря, мы приняли идеальное решение.
Она протянула руки к огню. Собственные пальцы показались ей какими-то другими. Чужими. Совсем женские руки. Она не могла уже ни закинуть ноги на край каминной решетки, ни развалиться в кресле, ни заложить руки за голову. Она теперь дама.
– Не уверена, что мне будет так уж приятно расстаться с Джорджем Уайтом.
– У всех у нас сегодня выдалось утро не из легких, – продолжал герцог. – Мне тоже не так-то легко признать, что я оказался глубоко не прав, мстя мистеру Давенби за смерть Эдварда.
Сильвия попыталась улыбнуться.
– Дав тоже виноват.
– У него существовали свои причины. – Ившир сжал рукой подбородок. – Я не знал очень многого о своем брате. И не хотел знать. Очень уж легко было свалить все на Давенби. Я возненавидел его, потому что не хотел смотреть правде в глаза. Чем больше, слухов доходило до меня, чем больше доказательств попадало мне в руки, тем сильнее становилась моя ненависть к человеку, который оказался невиновен, потому что иначе пришлось бы признать, что мой брат – воплощенное зло и мой отец несправедливо защищал его.
– Он же ваш брат. Что бы ни натворил лорд Эдвард, вы имели полное право и дальше его любить.
– Если бы я знал, что он совершил, я уничтожил бы его собственными руками. – Губы герцога скривила горькая усмешка. – Я сегодня утром приложил все силы к тому, чтобы зарезать Роберта Давенби.
– Я тоже пыталась, – Сильвия. – Он так умеет выводить из себя, что удивительно, отчего никто больше не пытается.
Герцог вскинул голову.
– Ты пыталась зарезать Давенби? Пальцы ее мяли голубой шелк.
– Да. На губах герцога появилась тень улыбки.
– И что случилось?
– Он мгновенно обезоружил меня. Он неуязвим.
– Ты что же, хотела, чтобы он позволил проткнуть себя шпагой?
– Нет! Я сдержала бы удар в последний момент. Ившир пристально смотрел на нее.
– Ты до сих пор влюблена в него?
– По-вашему, это любовь? Он подавляет меня, уничтожает. Я стала настоящей рабыней своих чувственных желаний. Если я допущу, чтобы он прикоснулся ко мне хотя бы еще один раз, то я навсегда останусь его очарованной пленницей. – Она пыталась найти в себе довольно мужества, чтобы признаться, объяснить своему единственному другу, что в душе она трусиха. – У меня такое чувство, что я погублю себя из-за любви к нему.
– Как именно ты погубишь себя?
