Грета полностью

Я украдкой смотрел по сторонам, размышляя, не ошиблись ли мы похоронами. Последний раз я видел тетушку Кэт около нашего дома с безумным выражением на лице и выпученными побелевшими глазами. Она вопила страшным голосом, что под ее кроватью прячутся мужчины с пилками для ногтей. Несколько часов спустя тетушку вернули на ту самую кровать, напичкав исхудавшее тело таблетками, а спустя пару дней кто-то обнаружил ее в позе эмбриона под одеялом, сжимающей в руке кухонный нож. Она умерла от страха перед монстрами, затаившимися под кроватью.

С тех пор я знал, что похороны – не более чем ритуал, приукрашенный молитвами, непонятно кому предназначенными, и редко подходят людям, для которых их устраивают.

Я не хотел идти на похороны Греты, понимая, насколько обезличенной будет церемония: множество людей, повсюду камеры и репортеры, желающие запечатлеть скорбь для очередной передачи новостей. И вообще, кому охота идти смотреть, как плачут люди? Это неуважительно.

– Не говори ерунды, – сказала мама. – Мы должны пойти.

– Зачем? Никто не заметит, что нас нет.

Я надел школьную рубашку. Был четверг, но школу закрыли до конца недели, чтобы все могли сходить на похороны и не спеша погоревать. У меня не было другой приличной рубашки. Еще я надел черный галстук, который мама купила в секонд-хенде, черные школьные брюки и туфли.

– Дело не в этом. Давай, пошли.

Мама была одета, как пять лет назад на похоронах тетушки Кэт (в этой же одежде она совершала редкие вечерние вылазки в город): черные брюки, черная рубашка, туфли на высоких каблуках (непривычная деталь) и черный пиджак, сильно поблекший от стирок. Мои брюки тоже казались скорее темно-серыми, цвета грозы.

Выглядели мы ужасно.

Поминальную службу устроили в Иерусалимской церкви на Мейн-стрит, в величественном старинном здании, высоком и массивном, построенном во времена, когда у людей была вера. Заполненная толпой в черном, церковь выглядела непривычно, странно; все говорили очень тихо, как будто любой звук мог быть расценен как неуважение к памяти усопшей. На улице у церковных дверей фотоаппараты и телекамеры фиксировали каждое движение, мельчайший признак печали. Репортеры стремились поймать в объективы симпатичных молодых девушек в слезах. Они желали видеть людей сломленными, потерявшими веру перед лицом трагедии и, разумеется, получали то, что хотели. Они не слышали о прошлом церкви, о том, какой она была раньше. Здесь мы проводили наши школьные рождественские концерты. Сюда Грета ходила в воскресную школу, когда была маленькой, чтобы узнать все о Боге, Иисусе Христе, и грехе. Поколения неверующих прихожан-тинейджеров выреза́ли свои инициалы на спинках скамей, от всего сердца веря в то, что Бога нет и никто за ними не следит.

Разумеется, пришло много людей. Мы с мамой приехали рано, однако смогли найти свободные места только на верхней галерее с краю. Вся наша компания была рассеяна по церкви: Кира с мамой, Элла с Гвином (их родители по бокам), Дион с парнями из футбольной команды. Думаю, на похороны явилась почти вся школа. Мистер Ллойд устроился в первых рядах, – казалось, его пытается задушить собственный пиджак.

В последнем ряду галереи я заметил Зовите Меня Карен, сидящую с мрачным видом в костюме, который ничем не отличался от ее повседневной одежды. Около нее стоял мужчина в длинном черном плаще, и я сначала решил, что это ее муж, но нет – разумнее предположить, что это был полицейский в штатском. Оба пытались не выделяться, их лица изображали уместные серьезность и печаль. Однако я достаточно хорошо изучил Карен, чтобы понять: она внимательно разглядывает окружающих. Ее взгляд шнырял по церкви, замирая на каждом лице, прощупывая членов семьи Греты, перебирая всех ее друзей. Старший детектив-инспектор наверняка размышляла о том, пришел ли убийца в церковь. Возможно, он стоял на виду у всех, стараясь вести себя так, как обычно ведут себя на отпевании убитой девочки.

Интересно, что чувствовала Карен на похоронах незнакомого человека? Не казалось ли ей, что она бесцеремонно вторгается в чужую жизнь? Позволяют ли себе люди вроде нее иногда отдыхать от своей жуткой работы, состоящей в порхании от одной трагедии к другой, и просто погрустить?

Внезапно Карен поймала мой взгляд. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, пока я не отвернулся, ощущая колючий страх в животе, надеясь, что она не придаст значения тому, что я за ней наблюдал.

Зазвучал орган, и все замолчали. В помещение вкатили гроб – современный, плетеный, как корзинка, солнечно-летнего цвета. Он был покрыт красивыми цветами – такие не продают в оранжереях и не дарят на День святого Валентина. Они будто выросли на полях вокруг Джерлена, под деревьями в парке или в тени каменных оград на земле, принадлежащей отцу Греты.

Я не из тех парней, которые плачут, но цветы оказали на меня странное действие. С трудом проглотив комок в горле, я старался сдержать слезы, сбитый с толку собственными чувствами. Цветы были идеальны для Греты.