Йозеф вернулся в кресло и уставился на девственную страницу, пока еще не замаранную никакими мучительными тайнами, ждавшими раскрытия. Предстоит записать факты. Он вывел единственное слово: «Fräulei» — и остановился. Почесал голову и оглядел знакомые лица своих ежедневных спутников: древние часы, все с большей вялостью влачившие ноги по ходу времени; вырезанная из дерева голова оленя, увенчанная сильно ветвящимися рогами о шести отростках, взгляд вперен в каждого пациента, уши навострены, словно вечно подслушивают; портрет отца, Леопольда, — смотрит, выжидает. Йозеф просидел за этим столом больше тридцати лет, и ни разу не было у него недостатка в словах. Нужно просто выбрать имя — любое имя — и изменить его, когда личность девушки будет установлена. И все же он медлил. Называть — дело непростое, ибо, назвав, утверждаешь власть над названным. Так же, именуя младенца, именующий лепит его, придает ему форму соответственно своим ожиданиям. Имя отделяет. Подчеркивает человеческую отъединенность. А псевдоним — другое, просто личина.
Йозеф припомнил, как впервые взглянул на девушку, в руках у Беньямина, завернутую в попону — ее резкие складки обрамляли бледное, окровавленное лицо девушки, — раны на горле — раззявленный второй рот, ужас почти голого черепа, глаза распахнуты, но незрячи, будто не сводят взгляда с мрачного грядущего. В тот миг она показалась ему сломанным цветком. Цветочное имя, стало быть, — почти нежность. А раз она до того бледная, до того стройная, — и к тому же это любимый его цветок — отныне ее будут звать Лили.
Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne,Die liebt’ ich einst alle in Liebeswonne[9].Это решение подтолкнуло Йозефа к действию. Разгладив блокнот, он принялся писать.
