— Я о вашей репутации пекусь, герр доктор. В отсутствие хозяйки-то.
Они потащились вверх по лестнице, тяжко пыхтя, отягощенные возрастом. Добравшись до двери в гостевую спальню, Йозеф постучал — из учтивости, — но Гудрун, потеснив его, зашла внутрь, удерживая поднос на могучем бедре. Лили сидела в той же позе, в какой они ее оставили, — жестко выпрямившись в кресле, — и глядела не мигая прямо перед собой. Глаза широко распахнуты. Тусклые. Безучастные. Единственное замеченное Йозефом отличие: левая ладонь лежала у нее на коленях, собранная в расслабленную горсть.
— Сначала воды. — Он поднес стакан к губам Лили. Ответа не последовало, и Йозеф протолкнул небольшую ложку с водой Лили в рот. Вода вытекла из уголков рта, побежала по горлу, просочилась под сливового цвета ткань и дальше вниз, незримо. Йозеф отвел взгляд. Гудрун облачила девушку в одежду, из которой в семье уже выросли. Темные оттенки не шли бледности Лили, нужно как-то иначе все устроить. Он еще раз наполнил ложку.
— А ну пей давай, — приказала Гудрун. — Поторапливайся, суп стынет.
— Криком ничего не добьешься.
— А каково будет, если она помрет с голоду,
— Хватит, — сказал Йозеф. — Отныне в присутствии Лили воздерживайтесь, пожалуйста.
— Ладно-ладно. — Прямой приказ не помешал Гудрун походя резко хлопнуть Лили по загривку. Больно ей точно не сделали, но Лили тут же откликнулась: звучно втянула воздух, дернула головой в сторону и повела плечами. Нежный, цвета лепестков дикой розы, румянец проступил у нее на щеках. Глаза прояснились. Она сморгнула и сфокусировала взгляд, но не на Йозефе, сидевшем напротив, а на точке где-то над его левым плечом.
—
— Простите, фройляйн. Меня зовут Йозеф Бройер. Я врач…
— Йозеф Роберт Бройер, — проговорила Лили, впервые глядя на него в упор. — Родился в Вене 15 января 1842 года, окончил Академическую гимназию в 1858-м…
— Все верно, — сказал Йозеф слегка ошарашенно. — А вас как зовут?
— У меня нет имени. — Лили повернула руку запястьем кверху. — Только номер.
— Номер? — фыркнула Гудрун. — Сколько еще эту ерунду?.. — Йозеф метнул в нее предостерегающий взгляд, после чего вновь обратил все внимание на девушку.
— У всех есть имя, фройляйн. Так мы отличаем одного человека от другого.
— С чего вы взяли, что я человек? — Лили пристально глядела на свой неплотно сжатый кулак и медленно разогнула пальцы, явив белую бабочку — ее пятнистые крылья чуть помялись, но, видимо, не пострадали: бабочка мгновенно спорхнула прочь и присоединилась к нескольким другим, бесцельно выплясывавшим восьмерки под потолком. — Так много, — пробормотала она. — Тысячи, миллионы, по одной на каждую сворованную душу. Их уже слишком много, не сосчитаешь.
— Ах да, — согласился Йозеф, — бабочки издавна ассоциировались с человеческой душой. В греческой мифологии…
Лили сомкнула пальцы.
— Не бабочки. Они — цветы.
Йозеф глянул на Гудрун. Поджав губы, та присела, надулась и перебирала край фартука. Он откашлялся и вернулся к обсуждению исключенности Лили из человеческой расы. Он улыбнулся.
— Не вижу причин не считать вас человеком.
— Я не принадлежу к человечеству. Сначала я была чистой идеей. Потом воплотилась в существо, на которое возложена очень важная задача.
Йозеф кивнул, но от высказываний воздержался.
— А родились вы здесь, в Вене? Нет? Может, вспомните, где провели детство?
— Я не рождалась. Меня создали сразу вот такой.
— Как и всех нас, — согласился Йозеф. — Создатель вселенной…
— Вы думаете, я — ангел? — спросила Лили, глядя прямо перед собой. — Нет, я и не ангел. Уверена, вы слышали об Олимпии…
— Эрнст Хоффманн, — пробормотал Йозеф, понимающе кивая. — Красавица-автоматон из его рассказа
— Она умела произносить лишь «А, а». Считайте, что я — примерно такое вот существо, только гораздо умнее. Машина, созданная по образу и подобию взрослой самки человека.
— Ясно. — Йозеф откашлялся. — Созданная.
— Недоделанная, по-моему, — буркнула Гудрун, стряхивая с себя воображаемую пылинку.
