— Есть предел человеческому терпению, — говорит Грет, собирая мою разбросанную одежду. — Еще раз услышу «не буду то» или «не буду сё» — соберу мешки и уйду. Посмотрим, как ты тогда запоешь. Теперь мама твоя умерла — упокой Господь ее заблудшую душу, — а мужчины, они какие есть уж, и заведется у тебя злая мачеха, еще и год не кончится. Ты ей будешь без надобности.
— Мой папа…
— Ой, найдет она способ настроить отца против тебя. Или просто его отравит. И тогда что? Ты знаешь, что тогда. В дремучий лес на пустой желудок, и голову там преклонить негде, а только на постельке из листьев да с камнем под голову…
— Не все так плохо, — говорит Эрика и гладит меня по голове. — На сегодня сойдет. А завтра посмотрим.
— Нет, — говорю я с пальцем во рту. — Хочу домой. Хочу к папе.
— Папа умер, — шепчет Лотти. — Мертвее мертвого.
— Нет, — воплю я, хоть и знаю, что она права. — Отведи меня к папе. Хочу к папе.
Темно и в доме тихо, но вот проезжает машина и визжит на скорости, поворачивая за угол. Фары на миг освещают комнату, и я вижу тени троллей, они крадутся вдоль плинтусов.
— Мама! Мама! — Никто не приходит. Я все кричу и кричу, зову ее и вся сжимаюсь в комочек, а тени щупают мою кровать. Наконец Грет распахивает дверь, берет меня на руки и обнимает так, что из меня весь дух вон.
— Тш-ш, Криста. Хватит уже.
— Уходи, — говорю я. — Хочу к маме.
— Мама отправилась в лучшие края. Только я у тебя есть, не обессудь.
— Не хочу тебя. Отнеси меня к маме.
Грет укладывает меня в постель, садится рядом.
— Твоя мама умерла, Криста, умерла, ее похоронили. Она решила уйти, и никто ее обратно привести не может.
— Ложись, — говорит Эрика. — Постарайся отдохнуть. День тут начинается рано.
— Мама! Папа! — скулю я, а потом, подумав: — Грет! Хочу Грет!
— Заткните ее, — бормочет резкий голос. — Поспать надо.
— Хочу Грет! — визжу я. — Отведи меня к Грет.
Эрика качает головой. Ничего не говорит, но лицо у нее грустное, и я вдруг понимаю, что плачу, никак не стараясь, это такой новый плач, я не могу его перестать. Будто все тело у меня плачет, глубоко изнутри и до самых кончиков пальцев на руках и на ногах. Я бросаюсь на пол и ползу под кроватями, пока не утыкаюсь в угол. Мы с Лотти сворачиваемся в комок. Плачем, пока не засыпаем.
Меня будит шум, похожий на долгий крик. Еще темно, а все зверолюди уже на ногах и суетятся. Когда шум повторяется, они все выходят из сарая. Лотти говорит, что нам надо идти искать Грет. Ни она, ни я не знаем, куда она делась, когда папа ее услал прочь, но, должно быть, она где-то на другом краю леса, у озера.
— Как тебе известно, — говорит Грет, наполняя банки крупной черемухой, — Ханселя и Гретель бросили в темном лесу. А знаешь почему? Я тебе скажу: так решили их родители — и не оттого, что у них не было еды, а оттого, что дети не слушались и вели себя плохо, не так, как им говорили. А еще они бросали вещи на пол и дерзили. В самый-пресамый дремучий лес отвели их родители.
И выдали им по черствой корке хлеба. Без масла. Без меда. А потом родители ушли — сначала мать, потом отец. Через минуту их уже и след простыл, а дикие звери тут как тут, собрались вокруг. Они всегда голодные, эти дикие звери. — Она ставит банки в таз и подбавляет жару. — И что, как ты думаешь, было дальше?
Я не отвечаю. Весной Грет посадила Петера в сумку и выпустила его в кусты в парке. Сказала, что он хочет уйти, а ей все равно некогда чистить вонючую кроличью клетку. Когда мы в следующий раз пошли там гулять, по всей траве был раскидан белый мех. Грет нашла кроличий хвостик и принесла его домой — на удачу.
Мы с Лотти весь день сидим в сарае. Когда начинает темнеть, зверолюди возвращаются, волоча ноги и не произнося почти ни звука. Зажигают свечи, и та, которая умеет говорить, приходит меня вытащить.
— Это я, Эрика. Вылезай. Пора тебя помыть и причесать.
— Не хочу. Уходи. — Я забиваюсь в угол, держа перед собой Лотти, делаюсь маленькая. Я плюю в Эрику, слюней совсем чуть-чуть, гораздо меньше обычного, но все равно попадаю ей на юбку. Эрика смотрит на плевок. Ее рука тянется ко мне. — Меня нельзя бить, — кричу я. — Ты просто зверолюдь. Если ты меня стукнешь, мой папа… — Тут я умолкаю. Лотти мне напоминает, что папы нет, обидеть меня может любой.
— Никто из нас не станет тебя бить, — тихо говорит Эрика и поднимает меня за ноги. — Но кое-что о здешней жизни тебе нужно понять как можно скорее, иначе тебя другие накажут. Будь взрослой смелой девочкой. Никаких больше слез. Умойся и… — она роется в кармане, достает сломанную расческу, — приведи волосы в порядок. — Она обнимает меня за плечи. — Ты готова назвать свое имя? — Я трясу головой и строю мерзкие рожи другим зверолюдям, которые смотрят и слушают.
— Криста, — говорит один из них. — По крайней мере, так она сказала Даниилу.
Даниил — настоящий мальчик, хоть и ест червей. Эрика немножко похожа на Грет, но гораздо худее и тише.
— Ты зверолюдь, Эрика?
— А ты? — Она едва улыбается, как будто ей больно, затем подталкивает меня. — Давай поживее, Криста. Почти время занятий.
— Не пойду в школу.
— Тут все ходят в школу[122].
