— Нет. — Но голос у меня такой тихий и слабый, что я не уверена, услышал ли он. — Нет.
— Да точно угадаешь. Попробуй. — Он откидывается в кресле, улыбаясь мне и выдувая колечки. — Я тебя уже спрашивал раньше. Ты же не забыла?
— Вы хотите, чтоб я села вам на колени?
— Всему свое время, Криста. Сначала другое. — Я не отвечаю, и он говорит очень мягко: — Я просил тебя называть меня кое-кем. Вспомнила? Я просил называть меня папой.
— Не буду.
— Надо.
— Не буду, — повторяю я и делаю еще несколько шагов назад. За мной кресло, дальше идти некуда.
Дядя Храбен смеется и бросает мне
— Сядь там, Криста, и подумай, а я тут пока закончу кое-что, — говорит он и кивает на стопку бумаг. — Скоро надо будет вывести
Рядом с моим стулом — маленький столик, в полуоткрытом ящике — письменные принадлежности. Сунув ириску в рот, я тихонько достаю ручку и скляночку с синими чернилами, записываю цифры, которые у Даниила на руке, себе на руку. Если не быть нам кровными братьями, будем чернильными. У меня цифры не такие аккуратные, как у него: перо крестиком, и чернила подтекают. Некоторые расползлись…
— Ты что, во имя Господа, творишь? — кричит дядя Храбен, хватая меня за руку. — Что это? — Не дожидаясь ответа, принимается тереть мне запястье носовым платком так сильно, что кожа краснеет. И все равно цифры не оттираются. Он замечает, что я улыбаюсь, хватает Лотти и швыряет ее в окно, а потом захлопывает его. — Пора взрослеть, Криста. Я проверил архивы и выяснил, что ты несколько старше, чем кажешься. Взрослые девочки думают кое о чем поинтереснее, а не о грязных старых
Я глотаю ярость и слезы.
— О Пифагоре, например?
Дядя Храбен смотрит на меня странно.
— У вас, юных дам, все должно быть просто: кое-какие удовольствия, а следом
— Да.
— Да,
— Да, папа. — Я выдавливаю из себя слова сквозь стиснутые зубы. Дядя Храбен глубоко вздыхает.
— Так-то лучше. — Похлопывает меня по попе. — Беги, Криста. Вернешься завтра. Я не буду кормить Князя — чтоб ты не забыла. А он теперь — свирепый пес, немного опасный. Ничего не поделаешь, приходится — чтобы всем было спокойно.
Даниил ждет меня внизу у лестницы. Существа нигде не видать.
— Ты обещала сюда не ходить, — с упреком говорит он.
— Не обещала. Ты почему за мной следишь?
— Я всегда слежу. Обещай, что больше сюда не придешь.
— Ладно. — Я принимаюсь искать под окном.
— Если ты куклу свою ищешь, она вот. — Даниил протягивает мне все, что от нее осталось, — серовато-розовые куски. Одна рука. Одна нога. Лица нет. Даже глаза пропали. Я тяжко сглатываю.
— Лотти запоминала мои сказки, чтоб я их потом записала. А теперь все пропало.
— Можно и новые придумать.
— Нет. Я больше ни одной не придумаю. Никогда.
— Не говори так. — Даниил вроде как ужасается. — Как же еще мы отомстим?
Я пожимаю плечами.
— Да зачем? Это все не взаправду.
— Может стать взаправду, если мы очень захотим.
— Нам для этого нужно волшебство. — Я решаю похоронить Лотти в птичнике, где сажала бобы. — А волшебство тоже не взаправду.
Я уже спрашивала об этом у Сесили.
— Все волшебство — в воображении, дорогая моя, — сказала она, будто в этом и весь сказ.
— В смысле, если я сильно воображу, все может случиться?
Сесили рассмеялась.
— Возможно, — сказала она, но мне видно было, что на самом деле нет.
Даниил нервно озирается.
— Нам тут лучше не болтаться.
— Пошли. — Я бреду к птичнику, и там мы складываем останки Лотти в холодную, твердую землю. — Прах ко праху, — говорю я. Больше ничего не помню. Все ушли: мама, папа, Грет, а теперь вот и Лотти.
— Зато у нас хотя бы есть мы. — Даниил сжимает мне руку. Я и не заметила, что он ее держит. — И никогда не разлучимся.
— Если ты меня никогда не бросишь, — говорю я, немножко утешаясь оттого, что все еще помню кое-какие истории Грет, — я тебя не брошу.
— Хочешь верь, хочешь нет, но в дремучем темном лесу бросили много других детей, — говорит Грет. — И, как кое-кто вот прямо в шести шагах от меня, некоторые были очень скверные, никогда не делали, что им велят, пачкали себе одежду, пререкались. Что ж родителей-то винить. Взять вот сказку про Фундефогеля[177]…
— Дурацкое имя. — Я вытираю липкие руки о перед платья и жду, что Грет мне сделает, но она слишком увлеченно шинкует лук, у нее слишком слезятся глаза, и она ничего не замечает.
Она шмыгает носом.
