— Отпоете, если не явимся. — Безнос отлип от ворот и быстрым шагом направился к ближайшему зданию, длинному, с множеством узеньких окон. Дверь открылась без малейшего скрипа, внутри переливалась и густела туманная полутьма. Рух сморщился, почувствовал хорошо знакомый аромат: сладковатый, медный, тонкой накипью липнущий к пересохшим губам. Запах человеческой крови.
— Погоди, дай-ка я. — Бучила, дивясь собственной смелости, первым проник в здание, держа пистоли на согнутых руках и готовый палить на любое случайное движение или звук. — За спиной не толпитесь, вдруг обратно бегом ломанусь.
Он мягко вступил в длинный коридор, по обе стороны усеянный несколькими десятками узких дверей. Дощатый пол покрывали засохшие коричневые подтеки, и вряд ли кто-то неловкенький тут борща наваристого разлил. Рух замер, приметив чуть дальше растащенные в разные стороны витки сизых кишок. Ясно-понятно. Он осторожно заглянул в первую дверь и увидел келью с аскетичным убранством: две жесткие, узкие койки, небольшой шкаф и грубо сколоченный стол. Все перевернуто, разорвано и залито кровью. Так бывает на скотобойнях, где даже солнечные лучи, украдкой сочащиеся в оконца, приобретают багровый оттенок. Следующая дверь оказалась взломана, дерево треснуло, выпустив острые щепки. В доске застрял обломанный зазубренный коготь размером с ладонь. Бучила представил, как перепуганные монашки прячутся, молятся Богу, а снаружи колотится нечто страшное, смердящее мертвечиной и злобой. Нечто
Рух попятился и шепнул замершему сзади Безносу:
— Предлагаю героически отступить. Пока не поздно еще.
— Осмотримся, — ослом уперся Захар.
— Такое ощущение, что это ты бессмертный у нас, — восхитился Бучила. — Я ж те говорил, монашки дюже опасные. Глянь, натворили чего.
— Не богохульствуй, упырь, — резко сказал Безнос. — Люди погибли, а ты куражишься тут.
— Это со страху, — признался Рух. — Сколько народу было в монастыре?
— Я, что ли, на счетовода похож? Может, десяток, а может, и пять. Тебе какой интерес?
— Хотелось бы прикинуть, сколько тут померли, а потом поднялись.
— Экая печаль, — отмахнулся Захар. — Все, что ни есть, все наши. И с чего ты взял, что те уже поднялись? Рано им подниматься еще.
— Тела где? — тихо спросил Бучила.
— Давай, нечего стоять. — Безнос ловко избежал вопроса и подтолкнул упыря в спину.
Рух двинулся дальше, заглядывая во все двери подряд и находя везде только следы кошмарной резни. Не было ни чудовищ, ни человеческих тел, и от этого становилось страшней. Только вонь, алые подтеки и учащенный стук сердец находящихся рядом людей. Живых. Пока еще, сука, живых. Они медленно шли, оскальзываясь на подсохшей крови. К гадалке не ходи, трупы уже восстали и где-то рядом попрятались. А может, и превратились в тех жутких тварей, сидевших в часовенке. Хреново чувствовать себя крысой, добровольно сующей в ловушку дурную башку. Щас захлопнется, и только хвостики полетят…
В очередной комнате картина нарисовалась все та же, ничего необычного, и Рух уже хотел уходить, когда уловил едва слышимый шорох. Он шагнул в сторону и указал пистолем на шкаф. Ситул, держа топорик наготове, резко распахнул дверцу, и Бучила лишь каким-то чудом не выстрелил. В шкафу скорчилась худая словно палка бабенка, явно живая и вроде заразой не тронутая, в разорванной в клочья монашеской рясе. В прорехах просматривались иссохшая грудь и выпиравшие ребра. Лицо и тело покрывали глубокие царапины. Судя по всему, монашка сама истерзала себя. Надо же, бывает ведь так, весь монастырь вымер, а эта жива. Судьба крайне странная вещь.
— Сатана, — хрипло выдохнула она.
— Да брось ты, — польщенно хмыкнул Бучила. — Мне до Сатаны еще далеко. Но спасибо.
— Дьявол. — Монашка обессиленно повалилась из шкафа. Поддержать ее никто не спешил. — Я видела Дьявола.
— Ты кто такая? — спросил Захар.
— Я? — В глазах монахини, пустых и пронизанных кровавой сеточкой, мелькнула осмысленность. — Проклятая я, отныне и во веки веков.
— Этим нынче разве кого удивишь? — утешил Рух. — Звать тебя как?
— Марией, — немного подумав, ответила женщина и тут же поправилась: — Сестрой Марией. Ею была. А теперь нет у меня ни имени, ни души.
— Что тут случилось? — Рух пропустил бред мимо ушей.
— Сатана пришел, Сатана, — зачастила монашка. — Воинство нечистое явилось из самого Ада, осквернило обитель святую. Испоганило. Вчера под вечер. — Она передернулась. — Чудища вылезли из-под земли, всех поубивали, одна я и спаслась. И не знаю зачем. Нету Бога-то, слышите? Нету.
Монашка жутко осклабилась и замерла, едва заметно покачиваясь и уставившись в стену. С искусанных, запекшихся коркой губ тянулась тонкая нитка слюны.
— Рехнулась, — вынес очевидный вердикт Бучила. — Оно и немудрено. Живешь себе на всем готовом, горя не ведаешь, помыкаешь послушницами как вздумается, а тут херак, окружающий мир является во всей красоте.
