— Погнали! — скомандовал Захар, и крохотный отряд рванул вслед утихающему огню. Под ногами хрустели горелые кости и угли, взлетали облачка невесомого серого пепла. Было хорошо видно, как Гниловей изменяет скелеты, забавляясь с формами и структурой. Лопнувшие, проросшие побегами ребра, черепа в черепах, страшные пасти, разбухшие позвонки. Дорогу устилали обугленные, скорченные тела. Илецкая наконец-то показала себя. Интересно, сколько магического потенциала использовала эта коза? Ведь по-любому малую часть. Руху стало не по себе при мысли, что случится, если колдунья ударит в полную мощь. Тут, наверное, и небеса закипят. Избы по обе стороны уже загорелись. Извилистые подтеки огня ощупывали стены, пробовали измененные Гниловеем бревна на вкус, фыркали и жадно ныряли в открытые окна, чтобы вырваться обратно огромными всполохами всепоглощающего пламени. Вспыхнули соломенные крыши, повалил густой, черный дым.
Из ворот на открытый простор вылетели закопченной, провонявшей дымом, бряцающей сталью толпой, окончательно сломав строй и матерясь на разные голоса.
— Едва не попались, — счастливо сообщил Захар.
— Ты, между прочим, горишь, — заметил Рух и принялся хреначить капитана по мундиру, тлеющему на широкой спине.
— И немудрено, — кивнул Безнос. — Глянь, полыхнуло как, залюбуешься.
Полыхало и правда на загляденье. Дерюгинка тонула в гудящем огне, пламя стремительно пожирало несчастную деревеньку, выбрасывая клубы черного дыма и снопы оранжевых искр, пожирая избы, амбары, сараи, часовню и всю мерзость, расплодившуюся внутри. В объятых пламенем воротах мелькнули уродливые тени, бахнули выстрелы и тени пропали. Жар становился невыносимым, кусая за руки и лицо.
— Горячая ты дамочка, — восхитился Бучила.
— Мне все так говорят, — скромно потупилась Илецкая. — Хотя вон наш профессор не очень доволен.
Светило науки метался вдоль горящего тына, заламывая руки и нечленораздельно вопя. За ним бегали помощник и кучер в тщетной попытке скрутить резвого старика.
— Вы чего убиваетесь, профессор? — Рух перехватил Вересаева за шкиряк.
— Удар по науке, страшный удар, — профессор дернулся. — Столько великолепных экземпляров безвозвратно утрачено!
— Эти великолепные экземпляры нас бы прикончили без зазрения совести, — ухмыльнулся Бучила. — И науку бы вашу сожрали при первой возможности.
— Да я понимаю. — Вересаев как-то сразу обмяк. — Другого выхода не было… Но как жаль, как же жаль… Я не могу…
— Можем на обратном пути остановиться и покопаться в золе, — от неизбывной доброты предложил Рух. — Кости-то, поди, не сгорят. Наберете полные сундуки такого говна.
— Это сущие крохи по сравнению с тем, что я наблюдал, — всхлипнул профессор.
— Ну лучше, чем ничего.
— Лучше, — слабо улыбнулся Вересаев и позволил помощникам взять его под руки и повести к карете. — Обещайте мне, сударь мой вурдалак!
— Будем живы, непременно заглянем! — отозвался Бучила и отвлекся на горестный крик.
— Да что за невезение! — Барон Краевский, раскрасневшийся и разъяренный, прыгал на одной ноге в тщетных попытках натянуть добытый с боем сапог. Потерпев сокрушительное поражение, выкрикнул нечто нечленораздельное и зашвырнул обувку в огонь.
— Не подошла обновка? — участливо спросил Рух.
— Малы, — вздохнул Сашка. — Безбожно малы. А я из-за них чуть не подох.
— Риск благородное дело, — утешил Бучила. — Чую, трупов нас еще ожидает немало. Глядишь, с каким повезет.
— Долго ждать, — отмахнулся барон. — У тебя случайно нет запасных сапогов?
— Не, я налегке, — признался Бучила. — Хочешь, лапти сплету? Умел когда-то давно, может, и не забыл.
— Лапти, пожалуй, не надо, — еще больше загрустил Краевский. — Засмеют. Где это видано — дворянин в холопской обувке?
— Лучше босиком?
— Для чести урону меньше, — кивнул Краевский. — Господь нас босыми да голыми создал.
— Тогда и портки скидывай.
— Отстань, упырь, горе у меня.
— У профессора горе, у тебя горе, — развел руками Бучила. — Зато у деревенских, вон, радость, видать.
Горящая Дерюгинка выла и визжала на разные голоса. Страшно, надрывно и жутко. Трещали уголья, проваливались крыши, рушились срубы. От дыма, гари и кисло-сладкой вони обугленной плоти было нечем дышать. На часовне, чуть ли не подпирая верхушкой паршивые облака, знамением приближения чего-то поистине кошмарного, полыхал объятый пламенем крест.
Черный дым от горящей деревни остался далеко за спиной, истаял, превратился в марево, а потом и вовсе исчез. Лесная дорога уверенно вела на север, глубже и глубже под алые, растрескавшиеся, вселяющие страх небеса. Время едва перевалило за полдень, но на землю вдруг начали опускаться странные, болезненные, серо-багровые сумерки. Стылая, обжигающая кожу, пахнущая дрожжами и прелью, липкая полутьма ползла из чащи, оврагов и топких болот. Покрытое шрамами, истерзанное, рваное небо оставалось относительно чистым от туч, но словно утратило прозрачность и налилось мутной, стоячей водой. Солнце померкло, укуталось в туманный саван и больше не грело, застыв в зените размытым, белесым пятном.
